Её монстры. Её корона - Холли Райан

Эдди выходит из кухни, телефон в руке, лицо серое, как рассвет, и вдвое более усталое. Он замирает, когда замечает, что я сижу.

— Ты не умер, — констатирует он.

— Айе, — я сгибаю пальцы, покрытые тенями. — И близко нет.

Его взгляд перескакивает на Папочку Серы и обратно ко мне. Я вижу, как в его голове складываются куски, но свой экзистенциальный ужас он убирает на верхнюю полку, с которой смахнёт пыль позже.

— Доктор Рэйес поднимает свои исследования, — говорит он. — Она перезвонит с инструкциями, как разрушить Печать Растворения. Азраэль говорит, что сможет найти нашу девочку, если мы его освободим.

Азраэль… Значит, у него всё-таки есть имя, кроме «Папочки Серы».

Киваю и смотрю на него по-новому. Он буря в бутылке, в которой чей-то большой палец прижат к пробке. Голод внутри него катится, как зимний прибой.

— Тогда мы сломаем твою ёбаную клетку, — говорю я ему, — а ты пойдёшь и заберёшь нашу девочку.

ГЛАВА 4

СЕРА

Ещё шаги и щелчок, затем с балок падает свет, жёсткий белый круг, который пришпиливает меня к миру.

Он входит в него.

Алый Палач.

Я никогда раньше его не видела.

Именно это пробирает под кожу сильнее, чем Печать Растворения, сильнее, чем хирургические инструменты, поблёскивающие на столе за его спиной. Я не знаю этого лица. Никогда не проходила мимо него на улице, никогда не выхватывала его взглядом в переполненной комнате, никогда не складывала в мысленную картотеку, где храню каждую потенциальную угрозу.

Он никто.

Среднего роста, среднего телосложения, короткие аккуратно подстриженные каштановые волосы, гладко выбрит. Где-то ближе к сорока или чуть за сорок, но в этом свете трудно сказать. На нём рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей, заправлена в тёмные джинсы. Никаких украшений. Никаких татуировок, которые я могу разглядеть. Никаких особых примет.

Он выглядит как бухгалтер. Как учитель истории в средней школе. Как парень, который придерживает тебе дверь на почте, а ты забываешь его лицо раньше, чем успеваешь договорить «спасибо».

Вот в чём ужас. Не в инструментах, не в Печати. Не в огромной пустой темноте того заброшенного ангара, куда он меня привёз. А в обыденности. В абсолютной, давящей серости мужчины, который выслеживал меня, убил нескольких женщин, вскрыл Джеймса.

Ты не можешь защититься от того, о ком не знаешь, что он наблюдает. Не можешь выстроить оборону против угрозы, которая выглядит как все и как никто.

Винсента я знаю. Винсента я могу ненавидеть конкретно, с интимной точностью женщины, выучившей каждый угол лица своего насильника. Свою свиту я знаю.

Но это? Этот обычный мужчина с обычным лицом и необыкновенным терпением?

Это такое зло, которое нельзя предсказать, к которому нельзя подготовиться. Случайная, необъяснимая жестокость, которую вселенная сдаёт тебе как плохую карту из меченой колоды, и никакая теневая магия, никакие верные монстры, никакие планы мести не могут от неё защитить.

Он просто долго смотрит на меня, изучая так, как художник изучает чистый холст перед первым мазком, зная, что, стоит кисти коснуться поверхности, назад пути уже не будет.

Я, блядь, изучаю его в ответ. Лёгкая мозоль на среднем пальце правой руки, может, от ручки, а может, от повторяющейся хватки на рукояти скальпеля. То, как он дышит носом, медленно и ровно, без возбуждения, без похоти, без заметного предвкушения. Едва заметные морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он склоняет голову, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он.

— Ты не боишься, Пенелопа, — наконец замечает он.

Голос у него такой же непримечательный, как лицо, средний регистр, среднезападный акцент с легчайшей протяжностью.

— Большинство к этому моменту уже боятся.

Я стою в центре своей клетки в форме Печати, каждая линия моего тела сообщает одно: я не твоя обычная добыча.

Встречаю его взгляд, не дрогнув. Глаза у него карие, цвета размокшего картона, цвета ничего.

— Я уже боялась, — говорю я. — Не помогло.

Что-то меняется в этих глазах, слабейшая искра настоящего любопытства.

— Нет, — соглашается он, и голос смягчается до почти разговорного, почти тёплого. — Обычно страх и правда не помогает. Но страх честен. Он сдирает представление и показывает, что под ним. Женщины, которые кричали, умоляли, торговались… Они отдавали мне свою правду. Себя настоящих. Тех себя, которых всю жизнь прятали под новыми именами, новыми цветами волос, новыми городами и новыми религиями.

— А что подо мной?

Он не отвечает сразу. Вместо этого садится на складной стул между одним столом, заставленным инструментами, и другим, с ноутбуком, чуть наклоняется вперёд, упирает локти в колени и смотрит на меня так, словно пытается увидеть сквозь кожу. Сквозь кости. Сквозь тени, спящие, бесполезные, свернувшиеся под моей плотью, запертые Печатью, которую он вырезал с моим именем.

— Это мы и выясним.

Он тянется к ноутбуку, открывает и поворачивает экран ко мне, чтобы я могла ясно видеть его изнутри границы Печати.

Экран оживает мерцанием.

Джеймс.

Он пристёгнут к металлическому стулу, такому же, как стул за моей спиной, такому же, на каком сейчас сидит Алый Палач. Его запястья притянуты к подлокотникам пластиковыми стяжками, затянутыми так туго, что пластик впился в кожу, и по краям выступила кровь. Лодыжки привязаны к ножкам стула. Рубашка разорвана.

Он весь в крови.

И он кричит.

Звук жестяной из динамиков ноутбука, но безошибочный, такой крик приходит из места за пределами языка, за пределами мысли, за пределами всего, кроме чистого, первобытного сообщения боли.

Я не отвожу взгляд. Я должна Джеймсу хотя бы это. Он это выдержал. Самое малое, что я могу, — засвидетельствовать.

И я отказываюсь показывать этому ублюдку хоть какую-то слабость.

На экране в кадр входят руки Алого Палача в перчатках. В одной — зажим. Другой он держит левую руку Джеймса, прижимая её к подлокотнику.

Зажим смыкается на указательном пальце Джеймса.

И резко выгибает его назад. Палец ломается, звук чёткий и сухой даже через динамики.

Желудок дёргается. Желчь поднимается к горлу, горячая и кислая, и я сглатываю её одной силой воли, от которой сводит челюсть.

Запись продолжается. Крики Джеймса меняют высоту и оттенок по мере того, как боль наслаивается: от резких, потрясённых воплей к более низкому, гортанному вою и в конце концов к протяжному скулежу, который уже едва можно назвать человеческим. Пока он пытает Джеймса, Алый Палач говорит с ним всё тем же спокойным, размеренным голосом, задаёт вопросы, которые я не могу толком разобрать за криками.