Её монстры. Её корона - Холли Райан

слышу его раньше, чем вижу: шаги эхом разносятся по огромному бетонному полу ангара откуда-то с той стороны, которую я не могу точно определить. Иногда он просто появляется у края границы Печати, уже сидит, уже наблюдает, словно телепортировался сюда из той ничем не примечательной жизни, которой живёт между сеансами.

С тех пор как я впервые очнулась, он приходил сюда четыре раза. Или пять. Я сбилась со счёта.

Скальпели и другие инструменты лежат там, за пределами Печати, и напоминают мне, на что он способен, что он планирует, что будет дальше, когда он решит, что мои запасы достаточно истощены.

А ноутбук продолжает воспроизводить запись.

Каждый раз, когда Алый Палач входит, он запускает видео сначала. Крики Джеймса заполняют ангар. Жестяные динамики сплющивают звук во что-то почти абстрактное, и он уже почти не кажется человеческим.

Джеймс это пережил. Он должен был это пережить. Я не приму никакой другой версии событий.

Он жив. Он жив. Он жив.

Я вдавливаю эти слова в кости, позволяю им стать опорой.

Некоторое время спустя Алый Палач сидит на своём складном металлическом стуле сразу за границей Печати, скрестив ноги и сложив руки, а на его непримечательном лице застыло выражение мягкого, учёного внимания. Когда он здесь, я заставляю себя смотреть каждую секунду каждого повтора на ноутбуке, потому что альтернатива, отвести взгляд, а я отказываюсь доставить Алому Палачу удовольствие и позволить ему увидеть, как я вздрагиваю от правды о том, что он сделал.

Он каталогизирует мои реакции, измеряет моё сопротивление.

— Кожа, первая ложь, — говорит он.

Голос у него разговорный. Таким тоном говорят о погоде, комментируют недавно увиденный фильм, ведут светскую беседу на вечеринке, на которую не особенно хотели идти.

— Кожа удерживает нас, очерчивает наши границы. Заставляет верить, что мы отделены от мира, отделены друг от друга. Мы всю жизнь убеждены, что мы отдельные, ограниченные, индивидуальные, — он качает головой. — Но под ней мы все одинаковые. Мясо, нервы и кости. Те же структуры, та же химия, тот же перепуганный зверь, кричащий в ту же пустоту.

Я не отвечаю. Берегу слова так же, как берегу энергию, трачу их только тогда, когда расход может принести что-то полезное.

— Ты снова это делаешь, — любезно замечает он. — Стратегическое молчание. Отказываешь мне в данных, — он не звучит оскорблённым, только заинтересованным. — Большинство к этому моменту уже говорят без остановки. Изоляция, голод и страх заставляют их нуждаться в связи. Даже со мной. Особенно со мной, потому что я единственное доступное человеческое присутствие.

Он склоняет голову.

— Но ты другая. Кажется, тебе и правда комфортно в тишине.

— Я живу с демоном, — мой голос как гравий. — Он не большой любитель разговоров.

Палач на самом деле улыбается. По-настоящему, слабо и искренне, первое подлинное выражение, которое я вижу на этом забываемом лице. И почему-то оно хуже его пустой отстранённости.

— Да. Это честно. Первое действительно незащищённое, что ты сказала.

Что-то в его руках цепляет мой взгляд. Лак для ногтей. Эдди называл этот оттенок «Crimson Kiss». Это подпись Алого Палача, одна из них, по крайней мере. Метка, которую он оставляет на ногтях всех своих жертв.

Страх острый, мгновенный и настоящий. Я не стану притворяться иначе, даже перед собой. Я научила себя не показывать его, не давать ему проступить на лице, но внутри груди он жжёт кислотой. Лак для ногтей пугает конкретно и осязаемо, в отличие от скальпелей. Скальпели — инструменты. Лак — заявление.

И это заявление отдаётся у меня в черепе.

С тобой покончено. Ты завершена. Ты моя.

Винсент был хуже, — говорю я себе.

Говорю это потому, что это всё ещё правда. Винсент был хуже, потому что всё случилось без предупреждения, без философии, без какой-либо рамки вообще. Просто внезапное, тошнотворное разрушение всего, во что я верила о мире и о своей безопасности в нём.

Алый Палач, всего лишь мужчина, у которого слишком много времени, паршивая философия и раздутое чувство собственной духовной значимости.

Всего лишь мужчина.

А мужчин я умею переживать.

— Почему я? — хриплю я.

— Некоторым женщинам нужно то, что я предлагаю, даже если они этого не знают. А потом появилась ты… — он умолкает. — Ты была очевидна с того момента, как въехала в город. Двигаешься так, будто несёшь что-то невидимое и тяжёлое. Ходишь как женщина, которую сломали и собрали заново, но детали поставили не в том порядке.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому не говорю ничего.

— Но меня заинтересовал и твой дом, — он слегка наклоняется вперёд, и я снова вижу это, настоящее любопытство, то, что живёт под его психопатской отстранённостью. — Существо внутри него. Я почувствовал его, когда был там, в твоём подвале, с одной из своих жертв. Оно мне не мешало. Не думаю, что ему было дело до меня или до того, что я делал.

Он кивает на Печать.

— Но потом я провёл исследование, и эта Печать, неразрушенная, означает, что с тобой там живёт нечто древнее и голодное, а ты от него не сбежала. Наоборот, пошла к нему. И когда я увидел тени в твоих глазах в «Gas N’ Go», я понял, что ты впустила его внутрь, — Пауза. — Оно видит в тебе что-то. Что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит привязать себя к тебе. Я тоже хочу это увидеть.

— Может, ему просто нравится, как я трахаюсь.

Он реагирует не так, как я хочу. Не вздрагивает, не краснеет, не показывает вспышку презрения или неловкости, на которую я рассчитывала.

Он просто склоняет голову.

— Уклонение. Грубый юмор, чтобы отдалиться от уязвимости. Ещё одна маска, и действенная.

Он встаёт и крутит между пальцами флакон красного лака.

Сердце бьётся о рёбра.

Он разворачивается и уходит, шаги затихают по бетону, растворяясь в той темноте, что ждёт в дальнем конце ангара. Я слушаю, пока больше не могу его слышать, пока единственными звуками не остаются далёкий механический гул чего-то промышленного и жестяной повтор криков Джеймса из ноутбука.

Тогда я двигаюсь.

В ту же секунду, как он уходит, я тянусь к своим теням всем, что у меня есть.

Они приходят, но вялые, приглушённые, борющиеся с тягой Печати. Но всё же приходят. Тонкие отростки холодной тьмы обвиваются вокруг моих пальцев, как дым, прощупывают воздух, тянутся наружу сразу во всех направлениях. Я посылаю их по полу, вдоль вырезанных линий Печати, прощупывая клетку так, как язык прощупывает треснувший зуб. Ищу слабость. Ищу трещину в узоре.

Печать сопротивляется. Каждый отросток, дотянувшийся на несколько