Её монстры. Её корона - Холли Райан

Тогда я ненавидел терпение. Это была не добродетель. Это был приговор.

Теперь это оружие.

Я просачиваюсь внутрь через тонкую трещину там, где дверь погрузочной платформы встречается с бетонной площадкой. Щель не шире ребра монеты, но меня не ограничивают ни ширина, ни масса, ни грубые рамки физической формы.

Я ползу сквозь зазоры в растворе там, где стены из шлакоблоков сходятся с металлическим каркасом. Через вентиляцию, через ржавые воздуховоды, которые больше не выдыхают спёртый воздух, через фильтры, забитые годами запустения.

Заполняю здание собой.

Каждая тень становится моей. Каждый тёмный угол, каждый сгусток мрака под металлическими стеллажами, каждое место, куда не достаёт красный свет аварийного выхода. Я тьма за опорными колоннами. Я холод, собирающийся в сливных решётках. Я тишина в этом мёртвом месте.

Я повсюду внутри этих стен, и я наблюдаю, и я терпелив.

Я нахожу её.

Она лежит на боку внутри Печати Растворения, с другим своим человеческим именем, начертанным в центре. Эта Печать куда меньше моей. Пропорции верны, но сделана она не так хорошо. Я чувствую трещины, которые она уже нашла, три слабые точки, где Алый Палач не уделил достаточно времени.

Моя великолепная девочка. Даже в клетке, даже голодная, даже истощённая, она — совершенство.

И она дышит, едва-едва, медленным, неглубоким ритмом тела, берегущего последние ресурсы. Губы потрескались. Кожа бледная под багровым светом аварийного выхода. Свежие порезы отмечают ключицу, а под рубашкой есть новые.

Он работал над ней, медленно снимая слои её кожи. Медленно выпуская из неё кровь.

А её ногти…

Её ногти накрашены красным.

Он накрасил ей ногти, пока она была слишком слаба, чтобы помешать ему.

Дешёвый, кричащий цвет наполняет меня яростью. Она приходит из того места, где я существовал до того, как у меня появилось имя, до того, как меня сжали в тень, дым и отрицательные пространства между вещами.

Это ярость самого Ада.

Но я оседаю в темноте и жду, потому что Алого Палача здесь нет. Ангар пуст, если не считать Серы. Он ушёл, но вернётся. Навязчивая сила, которая им движет, не из тех, что позволяют бросить работу посреди откровения.

И когда он снова войдёт через эту дверь, он ступит в здание, которое больше не здание.

Это я.

Каждая тень. Каждый угол. Каждый вдох холодного воздуха. Тьма, на которую он полагается ради уединения, ради укрытия, ради интимного театра своей работы, теперь принадлежит мне. Он этого не узнает, не почувствует разницы.

Я об этом позабочусь.

Но тьма вокруг него будет смотреть, слушать.

Я придвигаю своё сознание ближе к Сере, не касаясь Печати. Я не стану рисковать отдачей, не когда она внутри, но зависаю достаточно близко, чтобы, если она всплывёт из того неглубокого беспамятства, куда провалилась, она могла почувствовать меня. Могла ощутить, как холод становится глубже градус за градусом. Могла почувствовать, как тьма сгущается вокруг неё, словно одеяло, сотканное из самой ночи.

Я здесь. Если Алый Палач вернётся, я не буду милосерден.

Её сердцебиение продолжает пульсировать.

Джеймс идёт. Я чувствую его новую связь, как вторую нить, более грубую, чем связь с Серой, более деловую: солдат с командиром, кулак с рукой, которая его бросает, но она крепкая и всё ближе. Его холодно-быстрый пульс несётся на восток вместе с Эдди.

Я обвиваю себя вокруг здания.

И жду.

ГЛАВА 9

ЭДДИ

Я веду машину как человек, которому больше нечего терять.

Стрелка спидометра держится на ста шестидесяти на жилых улицах, на ста восьмидесяти, когда мы вылетаем в промышленный коридор, и я уже включил полицейские мигалки на своей машине без опознавательных знаков. Руль скользкий под ладонями. Челюсть ноет от того, как сильно я её сжимаю.

Рядом со мной Джеймс сидит, подавшись вперёд, на пассажирском сиденье, упираясь обёрнутыми тенью руками в приборную панель.

Ему следовало бы быть в реанимации. На аппарате ИВЛ, подключённым к пакетам с кровью и физраствором, пока хирурги пытаются восстановить всё, что Алый Палач разобрал у него внутри. Вместо этого, если не считать цепляющихся теней, полосующих его тело, он выглядит как новенький. Вместо этого от него исходит такая сосредоточенная напряжённость, что воздух в машине кажется сжатым.

— Направо, — даже в его голосе появилось новое качество, грубее, холоднее, словно пакт с Азраэлем осадил иней на его голосовых связках. — Он тянет меня направо. За железнодорожные пути.

Поворачиваю, не задавая вопросов. Три недели назад я бы никогда не стал следовать навигационным инстинктам шотландского безумца, привязанного к демону кровавым пактом, заключённым на полу гостиной моей девочки.

Мы пролетаем последний жилой квартал и въезжаем в промышленный пояс. Уличных фонарей здесь меньше, они стоят дальше друг от друга. По обе стороны дороги тянутся склады и производственные здания, многие закрыты, парковки пусты, сетчатые заборы провисли под тяжестью запустения. Уичито забыл об этой своей части много лет назад.

Идеальные охотничьи угодья для человека, которому нужна приватность, пока он пытает.

— Прямо, — говорит Джеймс. — Потом налево у элеватора.

Я сворачиваю налево. Дорога сужается, асфальт крошится по краям, сорняки пробиваются сквозь трещины. Мы проезжаем мясокомбинат, ряд складских боксов с ржавыми дверями и остов заправки.

Потом добираемся до ангаров.

Их шесть, сгрудившихся на самом восточном краю города, где когда-то работал старый муниципальный аэродром.

— Там, — говорит Джеймс, и его рука отрывается от приборной панели, чтобы указать. — Тот. Тёмный.

Я вижу, и от этого в животе оседает холод, потому что то, на что я смотрю, не должно быть возможным. Ангар без окон, стоит в стороне от соседей, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта, и тьма вокруг него неправильная. Это не естественная темнота предрассветной тени или неосвещённого бетона.

У этой тьмы есть глубина и вес, как у той, что в доме Серы. Она липнет к зданию, такая плотная, что, кажется, поглощает слабый свет неба и фар машины, которые я забыл выключить.

Теперь я их выключаю и паркуюсь с дальней стороны четвёртого ангара, вне поля зрения. Кроме Азраэля, здесь, похоже, никого нет, но внешность обманчива.

Температура падает, когда мы торопливо выходим из машины. Холод минует одежду и сразу добирается до костей. Иней кристаллизуется на лобовом стекле, узоры расползаются от краёв к центру, словно что-то выдыхает зиму на стекло. Моё дыхание туманится густыми белыми клубами.

Мы замедляемся, стараясь как можно тише ступать по гравию, покрытому инеем, и я чувствую это: присутствие, пропитавшее воздух