Её монстры. Её корона - Холли Райан

А потом мне надоедает медленность, и я подбрасываю звук на три колонны дальше, скольжение моих теней по свободному камешку.

Он резко оборачивается. Плечи напрягаются, и чудище внутри него поднимает нос.

Он поворачивается обратно, и когда это происходит, я уже в двух метрах от него, весь зубы и огонь.

Он вздрагивает. Полнотелая судорога, проходящая от пяток до линии волос, и луч фонарика выхватывает моё лицо, мою ухмылку, мою исполосованную тенями кожу, мои глаза, горящие заёмной тьмой.

— Помнишь меня? — спрашиваю дружелюбно, как на причастии.

Его самообладание трескается, и я это вижу: перерасчёт, стремительный пересмотр каждого допущения, с которым он сюда вошёл. Он думал, я умер на газоне Серы. Думал, зверь истёк кровью.

Сюрприз!

Тени забирают его.

Они взлетают по его ногам, как голодные псы, и тащат на два шага вбок. Он давится собственным вдохом и тяжело спотыкается, роняя фонарик. Тот уезжает под стол, луч гаснет под пяткой, сделанной из ночи.

Ещё одна моя тень.

Я бросаюсь на него. Мы вместе врезаемся в бетон, но это мой пол, не его. Я приземляюсь мягко, а он ударяется жёстко, хотя рюкзак принимает на себя основную силу падения. Его голова цепляет ножку стула. Поднос со скальпелями подпрыгивает и звенит.

Он быстрее, чем я ожидал. Крючковатое лезвие оказывается у него в руке между одним вдохом и следующим. Он вслепую полосует там, где должно быть моё горло, если бы я был хорошим мальчиком и оставался там, где свет в ожидании меня увидеть.

Я не хороший мальчик. Никогда им не был.

Но щёку он мне всё равно задевает. Боль, как поцелуй, который мне нравится.

— Ох, вот оно, — бормочу я, и моя ухмылка кажется яркой, как богохульство.

Другой рукой он что-то бросает. В темноте оно похоже на маленькое серое яйцо, плотное, тяжёлое. Оно разбивается о мою грудь, и мир становится белым и неправильным.

Каждый волосок на руках встаёт дыбом. Пазухи взвывают. Мои тени кричат ещё громче.

Что за хуйня?

— Соль, — рычу я и отталкиваюсь от него.

Она жжёт нос без запаха, пыль, состоящая из одних острых граней. Она рассыпается по полу, как зима, смолотая в порошок, и мои тени кричат. Папочка издаёт звук, похожий на пар. Глаза слезятся, череп звенит.

Там, где соль касается меня, тьма прижимается к телу так плотно, будто может заползти обратно в кости и спрятаться. Не может.

Пыль касается костяшек, и чёрные повязки отшатываются, шипя. Боль волной проходит прямо к моему сердцу и сердцу Папочки. Монстр у меня под рёбрами рычит.

Я бросаюсь мимо соли, в более чистую темноту. Тени снова оседают, раненые, но целые. Ожоги стихают до глухой пульсации.

Соль. Выродок принёс соль, чтобы отбиваться от чудовищ. Простота этого царапает мне кожу.

Алый Палач поднимается, дыхание распиленное, глаза широко раскрытые и расчётливые. Спорю, во втором кармане у него ещё один маленький фокус. Ещё соляные яйца.

Какой же умный хуй.

Голос Эдди резко прорезает багрянец:

— Руки за голову! На землю! Живо!

Голова Алого Палача дёргается на звук, как дёргается добыча, когда лает новый волк.

Я оказываюсь на нём раньше следующего вдоха. Мой обёрнутый тенью кулак попадает ему точно в челюсть. Его лицо отлетает вбок, и я чувствую, как удар проходит через тёмные шины на костяшках и поднимается по руке, как гимн, спетый в тональности насилия.

Он снова возвращается с крючковатым скальпелем. Господи, этот мужик не сдаётся, и идёт по сухожилиям, пытается сделать руку, которой я его ударил, бесполезной. И попадает. Горячая линия раскрывается вдоль предплечья, кровь выступает тёмной на ещё более тёмных повязках.

— Ох, как дерзко, — говорю я и врезаюсь лбом ему в нос.

Хруст.

Хрящ поддаётся со звуком, будто наступили на скорлупу грецкого ореха, и кровь заливает его лицо, превращая ничем не примечательные черты во что-то почти интересное. Он пошатывается. Скальпель падает, звеня по бетону.

Но из его руки летит ещё одно соляное яйцо. Хитрый мелкий засранец. Завеса ночи скользит к нему в воздухе и уносит, как грешника к крещению, сбрасывая в аккуратную кучку в пяти метрах от нас. Соль шипит, и Папочка тоже.

— Ты принёс реквизит, — говорю я, обходя Алого Палача по кругу. — А я привёл церковь.

Он пятится к своему столу с инструментами, даже не глядя. Парень умеет считать расстояния во сне. Ему нужно добраться рукой до железа. Я не даю.

Эдди тоже не даёт. Он призраком скользит влево и всаживает пулю в бетон в нескольких сантиметрах от передней ноги Палача. Рикошет вспыхивает так ярко, что отпечатывается у меня на сетчатке, а треск выстрела заполняет ангар звуком, который отскакивает от каждой стены и возвращается ещё злее.

Не промах. Послание.

— Руки за голову, ублюдок, — говорит Эдди, голос низкий, как могила. — Или попробуй ещё раз.

Алый Палач пробует ещё раз.

Он разворачивается, хватает камеру на штативе обеими руками и поднимает, как посох. Я шагаю вперёд с улыбкой, потому что я глупый мужчина, которому нравится, когда его бьют. Он услужливо выполняет. Алюминий трещит о мои теневые рёбра.

Удар ощущается как давление, а не боль. Тени поглощают его, перераспределяют, превращают удар в глухой гул, который моё новое тело обрабатывает и отбрасывает.

Я цепляю его лодыжку пяткой, и мы снова валимся вместе. На этот раз сверху остаюсь я, и инструмент тоже у меня. Крючковатый скальпель мой, украденный при падении, а камера его. Я подношу острие крючка прямо к его уху, чтобы он услышал идею прежде, чем она станет фактом.

Он пытается отвернуться.

— Смотри на меня, — кричу ему, и мой акцент становится густым, как торф, потому что теперь я полон своим монстром, а гимн звучит громко.

Его взгляд мелькает к Печати. К Молитве.

— А. А. А, — укоризненно тяну я и выворачиваю ему два пальца вбок.

Указательный и средний, согнутые под углами, которых Бог не придумывал, суставы хлопают со звуком пузырчатой плёнки.

Он задыхается, но не кричит. В этом мужчине под всем психозом есть немного достоинства. Пока, по крайней мере.

— Джеймс, он нужен нам живым, — Эдди подходит ближе к краю Печати, глаза на Алом Палаче, пистолет ровный, дыхание как метроном. — Нам нужно, чтобы он заговорил. Сколько мест. Какие запасные варианты. Что он здесь заминировал. Всё.

Папочка скользит тьмой по полу, как рукой, шарящей под мебелью, и находит аккуратную сетку маленьких подарков, которые Палач прятал. Ещё соляные яйца. Несколько стеклянных пузырьков, примотанных к балкам. Провода-растяжки.