Её монстры. Её корона - Холли Райан

к девушке, которая оказалась заперта в переулке не с тем мужчиной и заплатила за это так, как никогда не забудет. Я произнесла его как заявление права. Самопризнание. Владение собой.

Печать разлетелась. Эту часть я помню ясно: вырезанные линии в центре раскололись, болезненно-жёлтый свет погас, а звезда схлопнулась внутрь, как карточный домик, по которому ударило дыхание, слишком долго сдерживаемое.

Думаю, там было что-то ещё, но… я не знаю, чего именно мне не хватает.

А потом там был Папочка, везде, холодный, огромный и яростный, и руки Джеймса обнимали меня, и голос Эдди говорил что-то, что я не могла разобрать, потому что тело наконец решило, что ему позволено перестать бороться, и тут же отключилось.

Пенелопа.

Я перекатываю имя во рту. Теперь оно другое на вкус, не как цепь, которую Алый Палач вырезал в бетоне. Оно на вкус как комната, которую я заперла и покинула, а теперь снова стою у двери, а ключ у меня в руке, и я сама решаю, открыть её или уйти.

Она всё ещё там. Пенелопа. Та, что существовала до него. Та, что ходила в бары, не подсчитывая цену, пила, не проводя оценку угроз, верила, что вернётся домой собой, а не окровавленными кусками.

Молодая, невинная девушка, у которой были друзья, работа и смех.

Она похоронена под всем, что я выстроила поверх неё: яростью, тенями, моралью, сшитой на заказ, вкусом к опасным мужчинам, но она не мертва.

Нельзя убить того человека, которым ты была. Можно только похоронить его так глубоко, что забудешь, что он дышит.

Плохо ли это? Что она всё ещё там?

Я не знаю. Правда не знаю. Но сама возможность уже не кажется слабостью, как раньше.

Открываю глаза.

Я в больнице, очевидно, в отдельной палате, а значит, Эдди дёрнул за ниточки, или сверкнул значком, или заставил кого-то стянуть трусики одним лицом. Может, всё сразу.

Окно справа показывает свет позднего дня, но это не помогает понять время. Сколько я уже здесь?

Телевизор, закреплённый в углу, выключен. На прикроватной тумбочке стоит пластиковый кувшин с водой рядом с пенопластовым стаканчиком и гнущейся соломинкой, и от одного его вида горло сжимает такая сильная жажда, что я кашляю.

Эдди шевелится за моей спиной. Рука на моей талии едва заметно сжимается.

— Ты проснулась, — хрипит он.

— Да, — мой голос звучит так, будто по нему проехались гравием, а потом сдали назад, чтобы повторить. — Почему я здесь? Почему не дома?

— Потому что тебе нужно быть здесь. У тебя было сильное обезвоживание, порезы на руках и груди, которые нужно было очистить и закрыть, и давление было плохим, когда тебя только привезли, — его тяжёлый выдох шевелит мои спутанные волосы. — Я не собирался рисковать тобой.

— Но… дом…

— Твой дом не больница, Сера. К тому же сейчас там лопнувшие трубы, нет окон и… — пауза. — Не думай об этой части. Я отвезу тебя домой, когда врач разрешит. Не раньше.

Мне вроде хочется поспорить, но тело в этом вопросе на стороне Эдди. Сам факт, что я лежу в кровати, а не на бетонном полу, кажется настолько неприличной роскошью, что мышцы мгновенно отвергают любой план, подразумевающий вставание.

— А… Алый Палач? — спрашиваю я.

— Удержан, — говорит он.

— Удержан где?

— В твоём доме. Джеймс и Азраэль с ним. Он надёжно заперт. Никуда не денется.

То, чего он не говорит, заполняет комнату, как дым. «Удержан» в этом предложении несёт на себе очень большой вес.

Алый Палач жив. Я сказала им: «живым». Но «живой» покрывает огромную территорию между «комфортно» и «молится о смерти», и подозреваю, нынешнее его состояние ближе ко второму.

Хорошо.

Я представляю ангар, темноту, огромное голодное присутствие моего Папочки, заполняющее каждую тень. Ухмылку Джеймса и особенный энтузиазм, с которым он удерживает то, что принадлежит мне, именно там, где я хочу.

Они сохранят его живым. Ради меня. Я уверена.

— А… Винсент? — спрашиваю я.

— Залёг на дно, — голос Эдди на этой теме становится плоским, как всегда, звук мужчины, который держит профессиональную дистанцию с целью, в которую куда охотнее всадил бы пулю. — От него я ничего не слышал, но о нём слышал достаточно. В суде общественного мнения его уже признали виновным.

— Жестокий суд, если довелось в нём оказаться, — говорю я.

Уж я-то знаю. Его поступки поставили меня перед тем же судом, и это было ужасно. Я никогда не слышала столько мерзости от совершенно незнакомых людей, меня никогда столько раз не называли шлюхой. Мне говорили: «Даже если он это сделал, — ты заслужила», и мужчины, и женщины, в интернете и в коридорах здания суда, и где-то между первым оскорблением и последним что-то во мне перестало ломаться и начало заостряться.

— Тебе не о чем волноваться, — большой палец Эдди медленно водит круг по моему бедру через больничную рубашку. — За дверью стоит охрана. Офицер Палмер. Она надёжная. Я ей доверяю.

— Ты кому-то доверяешь?

Он выдыхает смешок.

— Я доверяю примерно четырём людям в этом городе. Одна из них сейчас у меня в руках, вторая, офицер Палмер, третий, здоровенный зверюга, который, наверное, с улыбкой терроризирует серийного убийцу в твоём подвале, а четвёртый, вполне возможно, Дьявол.

— Все звучат очень надёжно.

Он целует меня в мочку уха.

— Ну, может, пока просто держи этот список при себе.

Я почти улыбаюсь. Мышцы помнят форму, но не совсем решаются на неё.

Опускаю взгляд на руки, сжимающие простыню вокруг меня.

Красного больше нет ни на одной руке, каждый ноготь оттёрт дочиста, до самого ложа, ни следа «Crimson Kiss» на мне. Кто-то был тщателен, осторожен, и сделал это, пока я была без сознания, потому что понял, что значит этот цвет на моих руках, без всяких объяснений.

Я смотрю на свои голые ногти в тусклом свете. Десять маленьких, чистых, не накрашенных поверхностей. Десять крошечных заявлений: это отменено. Этому не позволили остаться.

Горло сжимается от простоты этого действия. От бережности, с которой оно было сделано. От глубины того, как много это для меня значит.

— Эдди, — шепчу я. — Ты стёр его.

— Первым делом, — тихо говорит он.

Звук, который я издаю, — не всхлип. Я не всхлипываю. Не всхлипывала годами, с Канзас-Сити, с той версии себя, которая умела плакать, и это не ощущалось как разрушение несущей конструкции. Но что-то трескается за грудиной, маленькая, чистая трещина, такая, что впускает свет туда, где всё было запечатано наглухо.

Дыхание сбивается, глаза жжёт. Я прижимаю голые кончики пальцев к его руке у себя на