Её монстры. Её корона - Холли Райан

Страх в его глазах — первая честная эмоция, которую я там вижу. Возможно, из-за раздробленных запястий, пулевой раны в ноге и того факта, что он заперт в разумной тьме в подвале дома, который хочет его сожрать. А может, потому что он наконец оказался по другую сторону, и вид отсюда совсем не похож на вид из-за скальпеля.

— Но имена ещё и раскрывают правду, — говорит он.

— Которой по счёту я была? — требую я. — Сколько их было до меня?

Он закрывает глаза, а когда открывает, я знаю, что он строит ложь.

Тени выстреливают из моих пальцев, бросаются к нему и ломают остальные пальцы.

Он кричит. Эдди не вздрагивает. Джеймс улыбается как безумец. Папочка пьёт этот звук и возвращает его холодом.

— Не смей, — говорю я, — тратить моё время.

Алый Палач моргает. Где-то внутри тех частей его головы, которые не состоят из ритуала и гнили, включается калькулятор. Он смотрит на меня, на Серу, на Пенелопу. Должно быть, видит что-то, чего не ожидал.

Потому что в следующее мгновение ломается.

— Ч-четырнадцать. Двенадцать в черте города. Две в округе. Ты должна была стать пятнадцатой.

Я смотрю на Эдди, а он выглядит так, будто в любую секунду может выстрелить Палачу во вторую ногу. Это больше, чем мы оба думали.

— Где ты их убил? — выдавливает Эдди.

Алый Палач сыплет разными местами, вроде складов и заброшенных зданий. Всё это места, где женщина могла кричать, а звук отскакивал бы от пустых стен и умирал, не добравшись ни до одного уха.

Джеймс сгибает теневые кулаки.

— И зачем тебе это, блядь, было нужно?

— Потому что я никто, — говорит Алый Палач. — Никто. Все — никто, если смотреть глубже.

— Ты хотел увидеть, что подо мной, — говорю я. — Вот она я. А теперь что под тобой? Кто ты?

Пауза, затем:

— Аллен. Аллен Уэбб.

Имя такое же обычное, как лицо. Имя, которое никто не вспомнит через пять минут после того, как услышит.

— И чем ты занимаешься, Аллен, когда не вскрываешь людей?

— Я всегда вскрываю людей, — что-то меняется в этих карих глазах. Возможно, гордость. — Техник в морге. Пятнадцать лет.

Информация щёлкает, вставая на место. Пятнадцать лет работы с мёртвыми. Пятнадцать лет знания, где скапливается кровь, где крепятся сухожилия и где кожа легче всего отделяется от мышцы.

Пятнадцать лет над телами, которые не могут кричать, и изучения того, как они выглядят, когда с них сняты все маски, содрано всё притворство, закончено любое представление.

Он не учился убивать. Он учился раздевать тела, а потом решил, что живым нужна та же услуга.

— Общественный колледж KCK? — спрашивает Эдди.

Алый Палач, Аллен, кивает.

Я училась в общественном колледже KCK, не пятнадцать лет назад, но всё же. Мир тесен, набит серийными убийцами и насильниками.

— Почему Сера? — требует Джеймс. — Почему именно она?

— Она уже преображалась, когда приехала. Сбрасывала старую кожу. Становилась чем-то новым, — его голова склоняется с тем взглядом сквозь стекло образца, даже сейчас, даже сломанный, связанный и напуганный. — Но она делала это неправильно. Строила новые маски вместо того, чтобы снимать старые. Собирала монстров, чтобы прятаться за ними, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто она на самом деле.

— И кто я на самом деле? — спрашиваю я.

— Такая же, как я. Такая же, как все. Мясо, страх и отчаянная потребность быть увиденной, — его голос падает до шёпота, и на миг я слышу в нём одиночество, огромное и гулкое, пустоту мужчины, который годами проводил время с мёртвыми, потому что живые никогда не смотрели на него достаточно долго, чтобы заметить, что он есть. — Я просто хочу помочь тебе завершить процесс.

Я медленно иду к нему. Тени тянутся за мной, вытягиваются из стен, из пола, из самого холодного воздуха, текут следом, как свадебный шлейф из кошмаров.

Температура падает с каждым моим шагом, и я вижу, как его самообладание постепенно трескается. Как напрягаются уголки рта. Как слегка расширяются зрачки. Как связанные руки дёргаются в теневых путах, бессознательно, непроизвольно, животный протест тела против приближения того, что оно распознаёт как вершину пищевой цепи.

Как Королеву.

— Ты ошибаешься насчёт меня, — тихо говорю я, потому что громкость не нужна, когда тишина принадлежит тебе. — Ты ошибался насчёт них всех. Каждой женщины, которую убил. Ты не раскрывал правду. Ты навязывал собственную пустоту людям, которые пытались выжить. Которые пытались построить что-то из обломков того, что с ними сделали.

Я останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть своё отражение в его глазах.

— Ты смотрел на женщин, которые боролись, меняли имена, уходили из прошлой жизни, заново собирали себя с нуля, и решил, что это слабость. Что это обман. Что это маска, которую нужно сорвать.

Наклоняюсь ближе. Холодный огонь в венах пульсирует, и я знаю, что мои глаза делают ту самую адскую штуку с угольным свечением, тьма просачивается в радужки, видимое доказательство того, что живущее во мне уже не совсем человеческое и давно таким не было.

Ещё до того, как я продала душу Папочке.

— Но они не прятались, Аллен. Они строили. Так же, как строила я. А ты слишком пустой, чтобы это понять. Я не прячусь под своими масками.

Тени за моей спиной сжимаются, отвечая на остроту в моём голосе.

— Я и есть мои маски. Пенелопа, Сера. Каждое имя, которое я взяла. Каждый шрам, который заслужила. Каждый монстр, которого привязала к себе.

Я указываю назад, на Джеймса с его угольными глазами и руками в теневых латных перчатках, на Эдди с его разумом и его ровным, ровным сердцем, на огромное тёмное присутствие, наполняющее каждую стену, каждый пол и каждый вдох воздуха в этом доме.

— Это не моя маскировка. Это моя архитектура. Я построила себя из ничего, и то, что я построила, реальнее всего, что ты когда-либо сдирал, вскрывал или думал, будто понимаешь.

И тогда я вижу это. То, что под его маской, то, что он годами проецировал на других, потому что не мог столкнуться с этим в себе.

Страх. Простой, животный, неприкрашенный страх. Не перед Папочкой, не перед тенями, не перед Джеймсом, Эдди или холодом. Передо мной. Перед тем фактом, что я — всё, о чём он убеждал себя, будто этого не существует: женщина, которую сломали и которая собрала себя заново не во что-то фальшивое, а во что-то большее. Во что-то, чему не нужно его откровение, потому что она уже прошла сквозь огонь и вышла с другой стороны, неся