Её монстры. Её корона - Холли Райан

— Ты хотел встретить девочку под этой историей, — шепчу я.

Я уже достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на лице, быстрое, неглубокое, пахнущее медью.

— Но под ней нет никакой девочки. Есть только история. И эта история о Королеве и её Монстрах.

Я выжидающе протягиваю руку в сторону.

За спиной слышу мягкий шёпот стали, выходящей из кожи. Краем глаза вижу, как рука Джеймса вытягивается из теней с его любимым ножом. Он вкладывает его в мою ожидающую ладонь.

Рукоять тёплая от его хватки, вес знакомый так, что во мне успокаивается что-то беспокойное. Лезвие ловит слабый свет с потолка, ровно настолько, чтобы провести серебряную линию в темноте.

Страх в глазах Алого Палача кристаллизуется во что-то яснее, во что-то похожее на узнавание. Он наконец видит меня, и не как образец. Не как незавершённый проект. А как то, что всегда якобы искал, но на самом деле никогда не хотел найти.

Правду.

— И вот, — говорю я, поднося лезвие достаточно близко, чтобы поймать его отражение, — что бывает, когда крадёшь у Королевы.

ГЛАВА 13

СЕРА

ОСТОРОЖНО!!!

В данной главе описаны подробные сцены пыток. Очень подробные! Включая сексуальное насилие — но он заслужил, айе? Читайте с осторожностью, — вас предупредили.

Горячо будет тоже;)

Лезвие не колеблется.

Оно разрезает его кожу так же, как правда разрезает ложь. Линия раскрывается от уголка его левого глаза до сустава челюсти, достаточно глубоко, чтобы впиться в мышцы, достаточно глубоко, чтобы залить всё кровью. Кровь хлещет, горячая и послушная, окрашивая его щёку скользкой красной завесой, которая капает с подбородка и шлёпается на утоптанную землю.

Алый Палач кричит, высоким, рваным звуком, который скребётся из его горла и отскакивает от стен подвала.

Вот она, правда, которой он поклонялся, и она куда грязнее, чем он когда-либо воображал.

— Ты любишь вскрывать вещи, — говорю я, наклоняясь ближе. Запах его крови, железо и соль, такой резкий, что оседает на языке. — Теперь я тоже. Посмотрим, что у тебя под кожей. Папочка, теперь твоя очередь.

Тени, удерживающие его, сжимаются, как тиски. Затем от общей массы отделяются щупальца, тоньше бритвенной проволоки, поблёскивающие холодным, влажным голодом. Они не лезвия, но режут. Они скользят под ворот его рубашки, вдоль рукавов, вниз по штанинам, и там, где проходят, одежда расползается лоскутами. Ткань рвётся, нити лопаются. Через несколько секунд он уже голый на земле, бледная кожа покрывается мурашками в склеповом холоде.

Теперь такой уязвимый. Просто мясо, как он всегда и говорит, дрожащее и обнажённое.

— Первая маска, — говорю я. — Костюм повседневности. Снят.

Джеймс встаёт справа от меня, сплошная стена жара и тени. Он смеётся над Алым Палачом, его глаза с угольными искрами горят тем мальчишеским, диким восторгом.

— Это у тебя между ног член? — спрашивает он. — А то я не разберу.

Теневые щупальца не останавливаются на одежде. Они обводят выступ ключицы, впадину пупка, мягкую податливость живота, и да, даже эту жалкую, вялую штуку между его ног. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, не просто удерживая, а вгрызаясь, прокалывая кожу игольчато-тонкими остриями, которые вытягивают кровь.

Дыхание Алого Палача превращается в быстрые, поверхностные вдохи.

— Что сделало тебя таким? — нож в моей руке лежит уверенно, привычно, уже липкий от его крови. — У тебя проблемы с мамочкой? Думаешь, твоя носит маску? Она недостаточно тебя любила? С этого всё и началось? М-м-м?

Он хнычет, но мне на самом деле похуй, что он не отвечает. Важен он, а не то, что сделало его им.

Щупальца превращаются в крючья.

Они впиваются в его кожу сразу в десятке мест, глубокими, рвущими проколами в мясо бёдер, плеч, подошв ступней. Плоть разрывается с мокрыми, чавкающими звуками. Кровь брызжет тонкими дугами, забрызгивает мои ботинки и согревает лицо.

Он выгибается против теней, теперь крича громче, гортанным воем, который вибрирует у меня в костях. Его тело бьётся, но тьма держит крепко, пришпиливая его, как образец на доске.

— Ты уже прозреваешь сквозь собственную ложь, которой себя кормил? — спрашиваю, медленно обходя его кругом, мои шаги неторопливы в растекающейся крови. — Что говорит тебе правда? Какое глубокое откровение снисходит на тебя прямо сейчас, пока ты орёшь?

Он мотает головой, стиснув зубы, сопли и слёзы смешиваются с кровью на его лице.

Я подхожу ближе. Кончиком ножа Джеймса поддеваю один из разрезов на его груди, приподнимая край разорванной кожи, будто сдираю корку. Она отлипает с вязким треском, обнажая сырую мышцу, которая дёргается и блестит.

— Правда говорит тебе, что тебе страшно? Что ты не хочешь умирать? Что вся твоя философия была красивой сказочкой, которую ты рассказывал себе, чтобы накормить пустое место внутри? — прижимаю плоскость лезвия к свежему проколу на внутренней стороне его бедра, поворачивая ровно настолько, чтобы скрежетнуть по кости.

Он вздрагивает, свежая кровь горячим потоком хлещет мне на руку.

— Правда под тобой пиздец какая скучная, — мой голос опускается до регистра, который не целиком принадлежит мне. В нём звучит шёпот Папочки, хор холодного камня и погребённых вещей. — Но мы всё равно будем ею питаться.

Джеймс снова смеётся и делает шаг вперёд, тени свиваются с его кулаков, как живые плети. Он хватает правую руку Алого Палача. Его теневой латник твердеет, превращаясь в когти, которые цепляются под кожу у свежего прокола. Он тянет, медленно и намеренно, сдирая длинную полосу плоти вниз по бицепсу, через локоть, до запястья. Кожа отрывается со звуком, похожим на рвущуюся мокрую парусину, кровь льётся пластами, обнажая блестящие мышцы и белую вспышку сухожилия.

Крик Алого Палача взлетает на новую высоту, сырой и бесконечный, его тело бьётся в судорогах, пока Джеймс трясёт окровавленным лоскутом, как трофеем, прежде чем отбросить его в сторону.

Я поворачиваюсь к его левой ноге. Начиная от бедра, провожу неглубокую линию, чтобы направить сдирание, затем зарываю пальцы под край. Дёргаю, сдирая кожу рваными полосами, через колено, вдоль зафиксированной икры, где сочится пулевая рана. Плоть расходится с присасывающими хлопками, вены лопаются, кровь брызжет.

Алый Палач бьётся, его крики превращаются в булькающие рыдания, пока Папочка, Джеймс и я сдираем с него кожу, слой за слоем.

Эдди не присоединяется, и я его за это не виню. Он не такой тёмный и сорвавшийся с цепи, как остальные из нас, но, очевидно, останавливать нас он тоже не пытается.

Он знает, что должно быть сделано. И знает, что