Её монстры. Её корона - Холли Райан

Он здесь. В доме, в котором больше не обязан находиться.

Этот факт бьёт меня на полушаге, и я останавливаюсь в коридоре, до сих пор держа руку на руке Джеймса. Печати Растворения больше нет. Я знаю это, потому что он был там, в ангаре, со мной, но ещё и потому, что Эдди всё объяснил.

Азраэль свободен. По-настоящему, полностью свободен. Он мог бы быть где угодно. Мог бы влиться в каждую тень этого города, этого штата, этого континента.

Но он здесь.

Он вернулся в свою клетку. Не потому, что прутья удержали его, а потому что внутри я.

Холодный огонь в моих венах, почти погашенный Печатью и близостью смерти, мерцает, разгорается и вспыхивает.

— Дом, — говорит Папочка.

Слово принадлежит ему, звучное и окончательное, и я знаю: он говорит обо мне, а не о разрушенном строении, в котором мы стоим. Дом — это женщина в коридоре, с синяком от капельницы на руке и больничной выпиской, смятой в кармане.

Я улыбаюсь и делаю шаг к нему, но колени подгибаются.

Я не падаю. Джеймс ловит меня с одной стороны, Эдди, с другой, и на миг я зависаю между ними. Обёрнутая тенью рука Джеймса на моей руке обжигает холодом, Эдди касается спины своим теплом, а Теневой Папочка повсюду вокруг, прижимается к коже со всех сторон, словно меня держит сама тьма.

— Я в порядке, — говорю я, и это такая прозрачная ложь, что даже попыткой не считается.

— Айе, — говорит Джеймс. — Выглядишь просто сияюще. Лучше, чем труп на конкурсе красоты.

— Спасибо, — я сжимаю его руку.

— Это правда. Я бы не соврал, — ухмылка раскалывает его лицо, мальчишеская, опасная, освещённая изнутри чем-то, что раньше было озорством, а теперь стало острее и смертоноснее.

Тени за его спиной расправляются и оседают, и вдруг понимание доходит до моего удручающе медленного мозга.

— Так, — говорю я. — Вы трахались друг с другом или?..

Эдди фыркает.

Ухмылка Джеймса становится шире.

— К сожалению, нет. Всё было очень торжественно. Кровь, клятвы и всякое такое, что можно найти вырезанным на монастырской стене. Откровенно разочаровывающе. Я предлагал, но у большого парня есть стандарты. К тому же не думаю, что его член в эту сторону смотрит.

Холод сгущается, и тени Папочки обвиваются вокруг меня крепче, словно в знак согласия.

Джеймс сгибает пальцы, и тени рябят по костяшкам, как тёмная вода.

— Я отдал ему кровь и душу. Он дал мне жизнь… и вот это.

Он переворачивает руку, и на мгновение тени уплотняются во что-то густое, остроугольное, в латную перчатку из живой тьмы, которая облегает его кулак, словно была для него выкована. Потом она снова растворяется в дыму.

— Я твой Кулак, твоя досягаемость там, куда ты не можешь пойти, навечно связанный с ним и с тобой, — в его чёрных глазах вспыхивают угли, а затем снова гаснут до синевы.

Эдди вяло машет в его сторону.

— И глаза у тебя теперь так умеют.

— Айе. Глаза, это бонус, — подмигивает Джеймс. — Почтальона пугает до усрачки.

Значит, мы одинаковые, Джеймс и я, благословлённые тьмой и недостающими частями себя, которые мы давным-давно решили отбросить.

Я позволяю своим мужчинам, своим монстрам, провести меня через разорённую гостиную на кухню, где кто-то убрал битое стекло от окон и поставил на стойку кружку чая, от которой всё ещё идёт пар.

Джеймс улыбается мне.

— Я сделал его похожим на себя. Чрезмерным, сладким и очень неправильным.

Хмыкнув, я беру кружку. Чай слишком тёмный, чтобы быть просто чаем, но я обхватываю его ладонями и пью. Он чёрный как смоль, ошеломительно сладкий и такой правильный. Холодный огонь в венах выравнивается до низкого, ровного горения, похожего на возвращение домой после года изгнания. Мне уже лучше, даже сильнее.

Смертоноснее.

Когда я допиваю, объявляю:

— Ладно, я готова. Показывайте.

Джеймс открывает дверь в подвал своими тенями. Они текут из его пальцев к ручке, поворачивают защёлку и одним плавным движением распахивают дверь наружу, заставляя петли шептать, а не визжать. Он отступает в сторону и жестом указывает вниз по лестнице.

— После вас, моя Королева. Ваш гость ждёт.

Запах ударяет мне в нос на третьей ступеньке. Запах немытого тела, смешанный с химической резкостью страха. А под ним холод Папочки, глубокий и вездесущий, как температура склепа в январе.

Лестницу залатали, новое дерево на старых, тёмных опорах. Кто-то сделал это быстро, функционально, не заботясь об эстетике.

Внизу я нахожу подвал преобразившимся. Тени живые, густые и многослойные, создают стены внутри стен. Они расступаются, пока я спускаюсь. В центре пола, там, где раньше была Печать Растворения, круг темноты удерживает мужчину.

Он сидит на утрамбованной земле, спиной опираясь ни на что, только на тень, твёрдую, как камень, за его спиной, удерживающую его вертикально. Запястья связаны перед ним отростками тьмы, которые слабо пульсируют. Одна нога зафиксирована чем-то вроде сломанной ножки стула и полосами рваной ткани, пулевая рана в икре покрылась тёмной коркой, плоть вокруг распухла и воспалена там, где холод Папочки замедлил кровотечение, но не исцелил её. Оба запястья опухли, углы неправильные. Как и углы нескольких его пальцев.

Если не считать глубокой рассечённой раны на виске, обыденность его лица останавливает меня на последней ступеньке. Снова поражает, что он просто мужчина с таким лицом, которое увидишь за собой в очереди в продуктовом магазине и больше никогда о нём не подумаешь. В нём нет ничего, что выдавало бы устройство того, что живёт внутри.

Каждая женщина, которую он убил, видела это лицо. Это никакое лицо. Это лицо, которое скользит по миру без сопротивления, без памяти, без приличия выглядеть тем, чем является. Они видели его и не бежали, потому что бежать было не от чего.

Потому что он выглядит как никто.

Я спускаюсь с последней ступени. Свежая лампочка свисает с потолка и качается на шнуре от несуществующего сквозняка. Присутствие Папочки сгущается вокруг меня, не удерживая, просто сопровождая. Тёмная свита для тёмного возвращения домой.

Я иду к Алому Палачу.

Эдди занимает место слева от меня, так, чтобы видеть и Палача, и меня одновременно. Джеймс прикрывает справа, его чёрные глаза тлеют адским огнём. Папочка разливается повсюду.

Моя свита. Мои монстры. Каждая фигура ровно там, где ей место.

— Ты любишь имена, — говорю я Алому Палачу. — Думаешь, они клетки. Назовёшь мне своё?

— Они и есть клетки, — хрипло говорит он, сквозь дыхание, в котором теперь больше, чем