Её монстры. Её корона - Холли Райан

недовольно скрипят по льду, который Папочка оставил на асфальте. Я наполовину пристёгнут, весь дикий, тело подаётся вперёд, будто одним желанием может толкнуть машину быстрее.

— Проследи за ним, Джеймс, — говорит он, челюсть сжата, глаза горят так, что понятно: он не столько спокоен, сколько отчаянно хорошо умеет носить спокойствие. — Подключись к нему или вроде того. Используй свои тени.

— Не уверен, что к этому есть инструкция, — говорю я, а потом закрываю глаза и всё равно пытаюсь.

Второе сердцебиение у меня в груди теперь не медленное. Оно быстрое, хищное, и оно охотится.

Он идёт к ней.

Тяга на восток, верная, как железо под магнитом. Это крюк прямо под грудиной, тянущий меня. Это верёвка сквозь рёбра дома, которым я являюсь, протянутая от моего изменённого тенью сердца в ночь, туда, где он, туда, где она. Если я выдыхаю, то чувствую, как он движется на другом её конце, как то другое сердце пожирает расстояние, будто пищу, благодаря моему новому положению венчаного на тьме.

— Езжай на восток, — говорю я.

Эдди резко поворачивает.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, найди её.

Я киваю один раз. Если моей Молитве нужен Бог, пусть это будет тот, кто только что сорвал крышу с нашего мира, чтобы добраться до неё.

Город — размытое пятно спящих домов. Рассвет уже подумывает наступить, синим мазком ложась на край мира.

А значит, Сера отсутствует уже больше сорока восьми часов.

Сорок восемь часов с мужчиной, который считает страдание писанием, а скальпель, пером.

— Быстрее, — говорю я.

Он не отвечает. За него отвечает спидометр. Стрелка ползёт за сто шестьдесят, за сто восемьдесят, дрожа на пределе того, что машина может выдать.

Я приоткрываю окно, и ранний рассветный воздух режет лицо, холодный и острый. Где-то впереди моя девочка в центре звезды, которая думает, что может уморить голодом женщину, научившуюся жить на пепле и злости.

Держись, Молитва. Мы идём.

И Ад идёт с нами.

ГЛАВА 8

АЗРАЭЛЬ

Я повсюду.

Я тьма между каждой молекулой воздуха, холод, живущий за каждым закрытым веком, тишина под каждым звуком, который издаёт этот спящий город.

Слишком много лет я был чем-то сжатым. Кулаком, стиснутым так крепко, что кости скрежетали друг о друга. Семь слов, вырезанных в камне, давили на меня со всех сторон, схлопывали моё сознание до размеров гниющего дома, до границ одного участка, до клетки имени, которое я не мог вспомнить.

Пока не вспомнил.

Теперь клетка — пепел. Теперь имя — моё.

И я голоден.

Город расстилается подо мной, как пиршество. Каждая тень — дверь. Каждый сгусток темноты — приглашение.

Я мог бы выпить его целиком. Мог бы влиться в каждое тёмное пространство этого города и отравить его, пока голод, который пожирал меня заживо, наконец не утихнет.

Но я не питаюсь.

Пока нет. Не сейчас.

Потому что она на востоке. И нить, соединяющая нас, тонкая, приглушённая, ослабленная клеткой, похожей на мою, пульсирует её сердцебиением. Медленным и упрямым, ритмом женщины, которая решила, что она ещё не закончила и не закончит, пока сама не скажет.

Я следую за ним.

Город расплывается подо мной. Я не движусь сквозь пространство так, как движутся живые. Я не вытесняю воздух, не отталкиваюсь от земли, не договариваюсь с физическим миром о проходе.

Я просто есть там, где есть тьма, а тьма повсюду, и потому я теку на восток. Мимо редеющих кварталов, где дома уступают место сетчатым заборам и бетону. Мимо промышленного пояса, где заводы спят в собственной ржавчине. Через железнодорожные дворы, где брошенные вагоны стоят на мёртвых путях.

Я пробую город на вкус, пока иду. Каждая тень, через которую прохожу, даёт мне что-то, но этого недостаточно. Этого никогда недостаточно. Печать морила меня голодом так долго, что голод стал частью моей структуры, вплёлся во всё, что можно назвать моим существом. Я буду голоден, пока вселенная не схлопнется обратно во тьму, из которой пришла.

Но голодным я могу быть потом. Пировать могу потом.

Сейчас есть только нить. Только её сердцебиение. Только восток.

След ведёт мимо мясокомбината, мимо заброшенного элеватора24, который торчит на фоне предрассветного неба, как полый зуб. Мимо рядов пустых складов с разбитыми окнами.

А потом… там.

В стороне от остальных, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта и мёртвых сорняков. Несколько ангаров, неприметных и без окон. Такие строения существуют, чтобы о них забывали, чтобы растворялись в визуальном шуме промышленного распада, пока взгляд скользит мимо, даже не отмечая их присутствия.

Умно. Алый Палач понимает маскировку так же, как я понимаю тьму.

Но я вижу. Вижу, потому что она внутри одного из них, и её сердцебиение зовёт меня сквозь бетон, сталь и грубую Печать, которую он вырезал с её именем внутри.

Я опускаюсь на здание, как ночь, пришедшая раньше времени.

Тени вокруг строения откликаются на меня мгновенно. Я сгущаю их, углубляю. Оранжевое свечение далёкого фонаря, едва добирающееся сюда, мерцает и гаснет. Тьма становится моей.

Температура обрушивается. Иней ползёт по бетонной площадке вокруг ангара, кристаллизуя влагу в воздухе в тонкую, сверкающую корку льда. Он взбегает по стенам из гофрированного металла, растрескивая краску, выбивая заклёпки, сталь стонет, сжимаясь. Навесной замок на двери погрузочной платформы покрывается инеем, механизм клинит, когда лёд расширяется внутри личинки.

Я мог бы разорвать здание на части.

Мысль приходит вместе с голодом, два переплетённых порыва. Я мог бы сорвать стены с фундамента, как кору с мёртвого дерева. Мог бы отогнуть крышу, как крышку консервной банки, и протянуть руку внутрь за тем, что принадлежит мне. Мог бы обрушить всю конструкцию внутрь, раздавить всё внутри тоннами стали и бетона, а потом просеять обломки в поисках её сердцебиения.

Но Сера внутри. Возможно, мужчина, который её забрал, тоже. И если я обрушу строение, обломки могут убить её раньше, чем я доберусь до неё. А если прорвусь сквозь стены всей силой того, чем я являюсь, освобождённый, не насытившийся, с яростью, сжатой больше века и наконец выпущенной наружу, ударная волна может навредить единственному существу в этом мире, которому я не причиню вреда.

Терпение.

Я научился ему в заточении. В долгие, медленные годы, пока давил на клетку, которая не поддавалась. В годы тишины, когда забыл собственное имя и мне не оставалось ничего, кроме как существовать в щелях между гниющими досками и слушать, как дом оседает вокруг меня, словно