Её монстры. Её корона - Холли Райан

сантиметров до вырезанной границы, упирается в сопротивление, словно течение идёт против моей воли. Давить на него изматывает. Каждая секунда усилия стоит мне энергии, которую я не восполняю. Я не решаюсь снова попробовать пересечь границу. На такую боль у меня не хватит сил.

Но я продолжаю прощупывать.

Потому что у этой Печати должна быть слабость. Алый Палач много кто, но он не специалист по символике с пожизненным опытом изучения и настоящей метафизической связью, которая была у человека, связавшего Азраэля. Он простой человек, который «изучил» Печать по одной книге за несколько недель, самое большее, и понял принципы достаточно, чтобы просто воспроизвести структуру.

Но понимать что-то и посвятить этому жизнь, — не одно и то же.

В построении есть разница. Я это чувствую. Звезда правильная, пропорции верные, но намерение за ней тоньше. Как разница между стеной, которую сложил каменщик, всю жизнь работавший с камнем, и стеной, которую сложил тот, кто прочитал книгу о каменной кладке.

Первую трещину я нахожу у третьей вершины.

Она маленькая, едва тоньше волоса, место, где встречное течение ослабевает на самую малость. Мой теневой отросток прощупывает её, давит, отступает, когда усилие становится слишком затратным.

Но она есть.

Мои тени, да, продолжение моей воли, но ещё и продолжение воли Папочки. Такова природа нашего пакта. Мы переплетены. Его сила течёт сквозь меня, как вторая кровеносная система, моя воля направляет её, его древний голод питает её. Даже здесь, даже приглушённая этой клеткой, эта связь существует.

Он там. Я чувствую его так, как чувствуешь звук, который не можешь до конца услышать, вибрацию в костях. Печать приглушает его, ослабляет связь до чего-то тише шёпота.

Но он там.

И у меня есть Джеймс и Эдди.

Сердце скручивает при мысли о Джеймсе, при виде нынешнего кадра на экране ноутбука. Его лицо застыло посреди крика, а тело раскрыто, как текст, который Алый Палач читал вслух. Возможность, что он мёртв, живёт на краю мыслей, как рана, которую я не стану трогать, потому что, если трону, узнаю, что она глубже, чем я сейчас способна пережить.

Он не мёртв. Он не мёртв.

Он слишком упрямый, чтобы умереть, слишком абсолютно, доводяще предан самой возможности моего выживания, чтобы позволить такой обыденности, как пытки, действительно его убить. Он выследил меня от Канзас-Сити до Уичито, шёл по следу моей ярости от форумов даркнета до «Gas N’ Go».

Он не мёртв.

И Эдди… Он прикрывал меня, лгал ради меня, выбрал мою сторону вопреки каждому коповскому инстинкту, который у него есть. Он слишком предан мне и моей жажде мести, чтобы когда-нибудь махнуть на меня рукой.

Они идут. Я знаю, что они идут, так же точно, как знаю собственное сердцебиение. Потому что я знаю их. Я выучила форму их преданности, а она не гнётся.

Я не одна.

Вторую трещину я нахожу у пятой вершины звёздной клетки. Затем третью, едва ощутимую, у первой вершины.

Три слабых места в семи вершинах. Недостаточно, чтобы прорваться, не без большей силы, чем есть у меня сейчас, не пока Печать вытягивает меня, а обезвоживание и голод сужают мой мир до всё меньшего и меньшего круга.

Но достаточно, чтобы знать: клетка не идеальна.

Ни одна клетка, построенная мужчиной, не бывает идеальной.

Алый Палач ждёт, когда из меня выйдет вся борьба, наблюдает, как песок в часах моей жизни утекает вниз.

Он не учитывает того, что я собрала себя заново из обломков женщины, у которой отняли всё, и сделала это без силы демона, без свиты преданных мужчин и без каких-либо преимуществ, которые есть у меня теперь.

Я умею действовать на пустом баке. У меня были годы практики.

Так что там, где моя ярость живёт, дышит и точит себя о точильный камень каждой жестокости, которую я пережила…

Я жду.

ГЛАВА 7

ДЖЕЙМС

Ожидание — это Ад, созданный специально для таких парней, как я.

Я умею драться. Умею истекать кровью. Умею орать, пока мужик ломает мне пальцы, и называть это вторником. Но сидеть на жопе в доме, полном теней, пока женщину, которой я поклоняюсь, где-то в другом месте скармливают безумной философии?

Айе, вот это меня и распускает по нитям.

Ночь складывается в день, а потом снова обратно. Часы стараются, благослови их господь, но время отсчитывает второе сердцебиение. Его. Азраэля. Медленное, как ледник, движущийся у меня под рёбрами, ровное, как барабан. Время от времени я ловлю себя на том, что дышу в его ритме, и мне приходится оттаскивать свои лёгкие обратно к себе, словно я тащу на леске здоровенную рыбину.

Теневые бинты вросли в меня, липкие, как вторая кожа, чёрные, как исповедь. Там, где Алый Палач содрал меня до мяса, тьма снова запечатала меня — не рубцовой тканью, а чем-то таким, что гудит, когда я дышу. Если я сгибаю пальцы, тёмные шины сгибаются в ответ — отзывчивые, живые, как существо, которое выучило форму моих костей и решило остаться.

Это похоже на тигриные полосы по всему телу, и это просто охренительно прекрасно. Из-за них я выгляжу так, будто вышел прямиком из мифа.

Тени подарили мне ещё больше фокусов в рукаве. Если мне лень тянуться за стаканом в шкафчике Серы, я посылаю тени — послушные, как приручённые змеи. Они обвиваются вокруг ручки, поднимают, наливают, подают. Если мне нужно почесать яйца, тени сделают это за меня. Всё равно что получить дополнительные конечности, сделанные из ночи.

Меня это утешает. Тени. Холод. Тьма. Начало того, как моя душа отделяется от моей хватки.

Она мне больше не принадлежит, и каким-то образом это освобождает, словно именно она меня сдерживала. Будто моя душа была тем маленьким якорем, который я всю жизнь волок по дну океана, цепляя за каждый острый выступ. Вроде воспоминания о руках моего отца, о звуке того, как моя мать не кричала, потому что уже усвоила, что молчать безопаснее.

Можем записать это в список грехов моего папаши-священника, айе? У моего папаши на этот счёт нашлось бы до хрена мнений, но мне похуй. Продать свою бессмертную душу демону? Он бы поставил меня на колени читать «Аве Мария», пока коленные чашечки не протёрли бы пол насквозь, а сам хлестал бы тяжёлой цепью. Но мне плевать. Этот человек не сумел вбить в меня святость, и всё, чему он меня научил, — это тому, что у