Её монстры. Её корона - Холли Райан

Мы с Папочкой Серы сосуществуем вместе в подвале — тихо, насколько позволяет наш взрывоопасный страх прямо сейчас. Как отец и сын, в каком-то странном смысле. Только разница в том, что этого папашу я люблю достаточно, чтобы истекать за него кровью, а не убить его кочергой.

Эдди мечется наверху, на кухне. В нём та тихая паника, какая бывает у заключённых, когда клетка заперта на два замка, а ключ в чужой руке. Время от времени он резко замирает и шепчет молитву, в которую не верит, но не хочет рисковать, не произнеся её.

Я не сплю. Если закрываю глаза, я снова оказываюсь в кресле и слышу собственные крики. Забавно, я и не знал, что умею так кричать. Всегда думал, что я из тех парней, кто просто стискивает зубы, терпит молча, глотает звук так, как учил Па.

— Не смей плакать, мальчик. Даже не вздумай.

Оказывается, если правильно простимулировать… скажем, клещами, крюкастыми лезвиями, терпеливым, методичным отделением кожи от мышцы, пока спокойный голос задаёт тебе вопросы об архитектуре твоей ярости, — я умею делать из боли хоровую музыку.

Он спрашивал меня об отце. О звере. Использовал это слово, «зверь», раньше, чем я сам его произнёс, а значит, он сделал домашнюю работу, нашёл протоколы арестов, рапорты об инцидентах в Эдинбурге, где я отправил троих мужчин в больницу, одного в землю, а сам ушёл, насвистывая, потому что мёртвый тронул девушку, которая не хотела, чтобы её трогали.

Он хотел знать, когда родился зверь. Я сказал ему, что он не рождался. Он всегда был там. Просто становился громче, когда ремень отца двигался быстрее.

Он улыбнулся на это. Той самой улыбкой, которую, наверное, дарил каждой женщине, которую вскрывал. Улыбкой, которая говорит: вот ты где. Теперь я тебя вижу.

Это развязывает во мне что-то, о чём я даже не знал, что оно было завязано узлом. Мысль о том, как он заставляет её кричать так… снова, и снова, и снова…

Айе, голод во мне идёт не из живота. Он идёт из крови, обёрнутой тенью.

Мне нужно убить Алого Палача.

Телефон звонит.

Я взлетаю по ступеням подвала одним вдохом. Эдди уже включил громкую связь, его ладони лежат на кухонном столе, будто он упирается в волну. Доктор Рэйес звучит разбито, но бодрствует. Эта женщина всю ночь боролась с ангелами в своих книгах и знает, что схватила одного не за то крыло.

— Кажется, я поняла, почему не сработало, — говорит она.

— Кажется? — рявкает Эдди, и это самый громкий его голос из всех, что я слышал, острый, как стекло. — У нас заканчивается время.

— Я знаю, — говорит она, и звучит действительно потрясённо. — Послушайте меня. Семь вершин. Вы их нейтрализовали, потому что это приказы. Печать говорит ему, каким быть: умалённым, ограниченным, истощённым и так далее. Это приказы. Но центр…

— Это имя, а не приказ, — говорю я. — Айе?

— Да. Имя не говорит ему, каким быть. Оно говорит Печати, кого удерживать. Это идентификатор, а не повеление. Личность нельзя нейтрализовать так же, как приказ. Нельзя развоплотить имя, произнеся его противоположность.

— Значит, «небесный» был неверным подходом, — говорит Эдди, силой выравнивая голос.

— Да, — говорит она. — Центральный якорь использует его собственную сущность против него. Замок узнаёт только одну сущность, один голос. Он должен произнести это сам. Он должен заявить своё имя.

Папочка зависает в дверях подвала, теперь куда плотнее, куда более настоящий, словно каждая разрушенная вершина дала ему пищу, которой у него не было уже век.

Эдди встречает эти угольные глаза так, как мужчина смотрит в лицо несущемуся поезду.

— Хорошо.

— Тогда погнали, блядь, — говорю я. — Произнеси своё имя, Папочка. А мы соберём то, что ты разнесёшь.

Мы снова спускаемся в подвал, к семи вершинам звезды, которые мы раскололи и испортили.

А в центре, гудя в грязи, как гнилой нимб: «АЗРАЭЛЬ».

Не пользуясь ногами, он устремляется к собственному имени волной тьмы.

А затем говорит:

— Азраэль, — произносит он, голос гортанный и адский.

Имя заполняет рёбра дома и промежутки между моей плотью и костями.

Мир взрывается холодом. Это похоже на вычитание, будто тепло двумя руками вырывают из воздуха.

Утрамбованная земля раскалывается звёздной вспышкой, и имя в центре само себя расписывает назад, буквы рассыпаются в песок под звуком, который мои уши не способны удержать.

Наверху кричит каждая половица. Фундамент стонет, как ломающийся позвоночник. Штукатурка превращается в конфетти. Дом жалуется демоническим воем, а потом резко затыкается.

А тени…

Они извергаются. Чёрный гейзер пробивает пол, потолок и крышу, и, клянусь, я слышу, как папаша смеётся.

Мы с Эдди бежим вверх по лестнице. Инстинкт, айе? Выбраться выше потока, прежде чем утонем в рушащемся доме.

Лестница качается под нами, ступени выскакивают, гвозди визжат, пока дерево коробится. Я хватаю Эдди за шкирку куртки и вытаскиваю на последние три ступеньки, когда одна полностью проваливается под его ногой, дерево просто рассыпается в щепки и пыль.

Гостиная, чёрная глотка, которую прорвали тени. Мебель отбросило к стенам силой извержения. Диван перевёрнут.

Мы вываливаемся на крыльцо, пока последние тени с криком уходят в небо, столб ночи с кометным хвостом, а потом…

Потом он стоит на газоне Серы.

Рядом с ним вся планета кажется такой маленькой.

Он не человек, а память о человеке, выжженная во тьме. Столп с плечами. Смутный намёк на руки, сделанные из отсутствия, пальцы длинные, сужающиеся, заканчиваются остриями, которые вроде бы не когти, но и не совсем не когти. Глаза, как умирающие звёзды. Иней паутиной расходится от его тела по траве, покрывает её белым льдом, кружевом таким тонким, что мне хочется сунуть его в карман. Воздух вокруг него шипит, как чайник, готовый заорать.

Мой рот говорит:

— Господи Иисусе, — без моего разрешения.

Он не смотрит на нас. Его голова поворачивается на восток. Он слушает что-то, чего мы не можем услышать, и не переставал слышать с того дня, как она впервые вошла в его клетку. Слушает то прекрасное сердцебиение, которое дало ему причину вспомнить собственное имя.

Что-то щёлкает за этими угольными глазами.

— Нашёл её, — говорит он.

Два слова. Чистые, как высеченная эпитафия.

А потом он исчезает.

Пространство, где он стоял, принимает форму его отсутствия, вакуум втягивает воздух внутрь с треском, как удар грома, и ночь кренится следом за ним, будто хочет поспеть.

— Поехали, — хватает меня за рукав Эдди.

Он заводит двигатель раньше, чем я успеваю распахнуть дверь, и мы вылетаем с подъездной дорожки на улицу, шины