Её монстры. Её корона - Холли Райан

открытой входной двери, я яснее вижу её через водительское окно. Вижу, как её голова откинута на подголовник. Вижу дорожку пенистой, густой слюны, тянущуюся из уголка расслабленного рта вниз по подбородку. Её глаза открыты, но ничего не видят.

Ёбаный в рот.

Позади меня тени Азраэля яростно бурлят вокруг дверной рамы, бьются о невидимый барьер порога, как зверь в клетке, бросающийся на прутья. Несколько лампочек, оставшихся целыми внутри, мигают, включаются, выключаются, включаются, выключаются в сбивчивом ритме. Его рёв бессильной ярости сотрясает окна, и трещины разбегаются по стеклу паутинными узорами.

Пальцы Джеймса распластаны в тошнотворно вывернутых направлениях, ногти сорваны начисто и покрыты запёкшейся кровью. Он слабо цепляется за мой рукав. Его рот двигается, пытаясь сформировать слова разбитыми, кровоточащими губами.

— Не говори, — я уже рыдаю, слёзы застилают зрение, пока пытаюсь подсунуть под него руки, поднять, затащить к дому, где Азраэль сможет помочь, где тьма сможет уберечь его. — Мне нужно занести тебя внутрь.

— Мо… — его голос — гравий, скребущий по битому стеклу. — Молит… ва…

— Береги силы, — выдавливаю я, сантиметр за сантиметром таща его назад. — Я тебя спасу.

— Бе… ги… — кровь пузырится у него на губах. — Беги!

Его здоровый глаз мечется к чему-то за моим левым плечом.

Укол попадает мне в шею, как осиное жало.

Остро. Холодно. Мгновенно.

Нет.

Нет.

Зрение мутнеет по краям, мир становится мягким и сновидческим. Колени подкашиваются.

Я пытаюсь повернуться. Пытаюсь увидеть, кто стоит за мной, но тело больше не отвечает. Мышцы не слушаются.

Мир заваливается набок, гравитация тянет вниз, к мокрой траве. Изуродованное лицо Джеймса то появляется, то расплывается перед глазами, его рот всё ещё двигается, всё ещё пытается предупредить меня, хотя уже слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

За моей спиной, откуда-то издалека, рёв Азраэля разрывает ночь, нечеловеческий и мучительный. Звук чего-то древнего и могущественного, что рвёт себя на части, пытаясь вырваться, пересечь порог, спасти меня.

Сам дом содрогается. Доски стонут. Стекло разлетается.

Но всё меркнет.

Всё меркнет.

А потом тьма заглатывает меня целиком.

ГЛАВА 16

СЕРА

Сознание возвращается обрывочными фрагментами.

Сначала, вкус меди и химии, покрывающий язык, будто я лизала батарейки… обычное дело.

Минуты, может, часы спустя, холод до костей, который поднимается от того, на чём я сижу, и расходится по позвоночнику.

Потом боль в шее, там, куда вошла игла, пульсирующая в такт сердцебиению.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжёлыми, склеенными. Я заставляю их разомкнуться, ресницы с трудом отлипают

Темнота.

Но не полная. Где-то впереди есть источник света, тусклый, красный, как знак аварийного выхода, просвечивающий сквозь слои грязи. Он окрашивает всё багровыми тенями, превращает мир в фотолабораторию, где кошмары проявляются медленно, один ужасный образ за другим.

Моргаю, пытаясь прояснить зрение. Пытаюсь разобрать очертания в полумраке.

Я не в подвале.

Осознание приходит медленно, одурманенный мозг с трудом обрабатывает масштаб пространства вокруг. Оно кажется огромным и открытым. Я чувствую высокие потолки, даже если не вижу их, по тому, как моё неглубокое дыхание и скрип стула подо мной не отскакивают обратно, как в маленькой комнате. Холодный воздух движется, циркулирует сквозь пустоту, которая тянется дальше слабого красного свечения.

Возможно, авиационный ангар или склад. Что-то промышленное и заброшенное достаточно давно, чтобы сюда уже никто не заглядывал. Такое место, где крики будут эхом разноситься и умирать, так и не добравшись до тех, кто мог бы помочь.

Руки связаны за спиной, грубая верёвка впивается в запястья, волокна цепляют кожу при каждом малейшем движении. Лодыжки тоже, туго привязаны к ножкам стула, которые не сдвигаются, когда я проверяю. Сам стул прикреплён к полу, может, болтами, или просто такой тяжёлый, что разницы нет.

Сердце пускается вскачь, адреналин выжигает последние обрывки седативного тумана.

Думай. Сосредоточься.

Это Винсент привёз меня сюда? Он наконец выполнил ту угрозу, к которой всё шло, наконец решил навсегда убрать проблему по имени Сера Вэйл/Пенелопа Сескени?

Или это Алый Палач, добавивший меня в свою коллекцию женщин, которых хочет разобрать на части, содрать слой за слоем, пока не найдёт ту правду, что, как ему кажется, прячется под моей тщательно выстроенной бронёй?

Но потом я вспоминаю Джеймса. Истекающего кровью и сломанного на моём газоне, его изуродованное тело и отчаянное предупреждение. Его возвращение после дней тишины не может быть совпадением. Алый Палач вернул его. Использовал как приманку.

И я её взяла. Побежала прямо в ловушку, как безрассудная, склонная к саморазрушению идиотка.

Я проверяю верёвки на запястьях, осторожно выворачивая руки. Они тугие, но кровообращение не перекрывают. Тот, кто меня связал, знал, что делает, и затянул верёвку достаточно крепко, чтобы удержать, но достаточно свободно, чтобы не повредить ничего, что могло бы помешать тому, что будет дальше.

Желудок дёргается. Я не могу думать о том, что будет дальше. Пока нет. Не пока у меня ещё есть варианты.

Мой нож.

Мысль пронзает панику. Маленький клинок, который я держу пристёгнутым внутри сапога, тот самый, что ношу со времён Канзас-Сити, с тех пор как поняла: быть вооружённой, единственная надёжная форма безопасности в мире, который хочет причинить тебе боль.

Я замираю полностью, все чувства напряжены, слушают. Ни шагов. Ни дыхания, кроме моих собственных рваных вдохов, эхом возвращающихся от далёких стен. Если кто-то наблюдает, он либо очень тихий, либо стоит где-то далеко во тьме, за пределами красного света.

Осторожно, едва осмеливаясь надеяться, я тянусь к своим теням.

Темнота откликается мгновенно, свивается вокруг моих пальцев. Я посылаю холодный отросток вниз по ноге, тонкий и точный, как игла. Он скользит мимо края джинсов, в сапог, ощупывает икру, пока не находит маленькие ножны, пристёгнутые там.

Тень обвивается вокруг рукояти, вытягивает клинок свободно, с шёпотом стали по коже, который в тишине кажется оглушительным. Медленно она поднимает оружие и вкладывает рукоять в мои связанные руки.

Победа вспыхивает во мне, яркая и острая. Я подставляю лезвие к верёвкам на запястьях и начинаю пилить, мелкими движениями, чтобы не шуметь слишком сильно.

Верёвка толстая и грубая, рассчитанная на промышленное использование, но клинок острый, и я работаю с отчаянной спешкой. Каждый нерв в теле орёт, чтобы я торопилась, освободилась раньше, чем тот, кто привёз меня сюда, вернётся и начнёт всё, что он запланировал.

Первое волокно расходится с тихим щелчком, который с тем же успехом мог бы быть выстрелом. Я замираю, слушаю.

Ничего. Никакой реакции из темноты.

Я продолжаю резать.