Её монстры. Её корона - Холли Райан

— Верно. Лак для ногтей, — открываю несколько изображений с одним и тем же кричащим, карамельно-красным оттенком, нанесённым на одну жертву за другой. — Он наносит его посмертно. Всегда один и тот же оттенок, мы установили, что это дешёвая марка под названием «Crimson Kiss», продаётся в большинстве аптек и на заправках. Нанесён густо, неровно, будто он торопится или ему плевать на эстетику. Но выбор цвета намеренный. Красный, как правда, как кровь, как то, что он считает честностью под поверхностью.

Я приближаю руки Мелиссы Холлоуэй. Лак наляпан вокруг кутикул, пачкает кожу. На большом пальце правой руки лак сколот, должно быть, она царапала что-то в последние мгновения.

— Он красит каждый ноготь на руках, но не на ногах. Без исключений. Это часть его ритуала, его подпись, как и разбитое зеркало, которое он оставляет после себя, — я пролистываю фотографии с места преступления. — Он хочет, чтобы они видели себя во фрагментах. Для него цельность — ложь.

Сера наклоняется ближе, изучая изображения с холодной пристальностью.

— Он их изучает. Выслеживает. Узнаёт всё о том, кем они были раньше. Это часть его философии. Ты не можешь сбежать от того, кто ты на самом деле. Маски, которые мы носим, ложь, а он видит себя тем, кто срывает их.

Я открываю последний элемент подписи.

— А ещё отпечаток ладони.

Красный отпечаток ладони господствует на стене на каждой фотографии места преступления. Заявление права собственности на правду, которую он, как ему кажется, раскрыл.

— Это красная краска. Выглядит как отпечаток человеческой ладони, но отследить его невозможно. Он носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с типовыми узорами отпечатков пальцев. В его сознании отпечаток ладони представляет универсальную правду, не конкретно его, а правду, которая касается всех нас. Иногда он оставляет рядом с отпечатком послание красной краской, иногда нет.

Я указываю на снимок на телефоне.

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

— Он безумен, — бормочет Сера.

— Безумен и с философией, — поправляю я. — И это делает его опаснее. Он не убивает случайно или импульсивно. Каждая жертва выбрана тщательно. Каждая смерть преднамеренна. Каждый элемент места преступления — заявление.

Я откидываюсь назад.

— Он видит в тебе свой шедевр, Сера. Главную загадку. Женщину, сменившую имя, переехавшую в новый город при загадочных обстоятельствах, явно скрывающую травму и тайны. Он одержим тем, чтобы сделать тебя «настоящей», что бы это ни значило в его извращённой картине мира.

Глаза Серы сужаются, пока она смотрит на мой телефон, кулаки сжимаются ещё сильнее.

Я открываю поведенческий профиль ФБР.

— Он очень умён, вероятно, образован. Возможно, имеет опыт в медицине, анатомии или похоронном деле. Вероятно, ему от конца тридцати до середины сорока, судя по сложности его методов. Физически крепкий, раз способен подавлять и перевозить жертв. Предполагаемый рост от метра семидесяти одного до метра восьмидесяти шести, среднее телосложение. Ничего примечательного во внешности. Такой парень, мимо которого пройдёшь на улице и тут же забудешь.

— Значит, им может быть кто угодно.

— Почти. Именно это отчасти и делает его таким опасным.

Сера смотрит на фотографии, лицо непроницаемо.

— А что насчёт мест? Куда он их забирает? Где он делает свою… работу?

— Он ни разу не использовал одно и то же место дважды, — я откидываюсь назад, и в голос просачивается раздражение. — Но у нас есть патрули вокруг его обычных локаций: заброшенные здания, подвалы, складские боксы, старые склады. Где-то уединённое, где он может работать без помех часами, иногда днями. И после он скрупулёзно всё зачищает. Никакой ДНК, никаких отпечатков, никаких волокон, ничего, что можно отследить.

— Значит, Джеймс может быть где угодно.

— Да, может, — от этого признания плечи опускаются. — В Уичито полно пустых зданий. Всё равно что искать иголку в горящем стоге сена.

Сера долго молчит, пальцы барабанят по столу. Затем поднимает взгляд, острый и сосредоточенный.

— Что ещё? Теории, которые вы не отрабатывали. Предчувствия. Что угодно.

Я смахиваю к фотографиям, которые пришли сегодня днём, к тем, что не дают мне покоя с тех пор, как я их увидел.

— Осколки зеркала вокруг тела Мелиссы Холлоуэй были наполовину скрыты в земле, поэтому, когда мы их обнаружили, заметили кое-что, частично спрятанное под тем местом, где её уложили в твоём подвале. Больше нашли, когда один из офицеров поскользнулся на земляном полу.

Я протягиваю Сере телефон.

На фотографии семиконечная звезда, глубоко вырезанная в утрамбованной земле. В каждой вершине начертаны слова письменностью, которую я не узнаю. А в центре, имя, написанное теми же древними буквами.

Температура в комнате падает ещё на пять градусов, моё дыхание туманится.

— Ты знала, что это там? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — её голос едва громче шёпота. — Я была слишком отвлечена мёртвой женщиной в своём ёбаном подвале, чтобы изучать пол под ней.

Монстр проявляется плотнее, его форма мерцает, когда он наклоняется через плечо Серы, чтобы посмотреть на экран. Его реакция мгновенная и нутряная, шипение, как пар, вырывающийся под давлением, тени яростно извиваются по комнате, заставляя лампы мигать.

— Что это? — требует Сера, глядя сначала на него, потом на меня.

Я приближаю фотографию, показывая детали резьбы.

— Я отправил это эксперту. Доктору Камиле Рэйес, специалисту по древней символике и религиозной иконографии в Уичитском государственном университете. Получил её ответ сегодня днём.

Я открываю письмо и читаю вслух:

— Это Печать Растворения. Происхождение дошумерское, возможно, ещё древнее. Использовалась в ритуалах связывания, чтобы ловить и удерживать зло или того, кто был испорчен злом. Семь вершин представляют семь форм связывания: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать. Каждое слово, приказ, ограничение. Имя, начертанное в центре, привязывает печать к конкретной сущности, делая связывание личным.

Рука Серы слегка дрожит, когда она приближает центр печати.

— Что за имя?

— Согласно переводу доктора Рэйес, фонетически это что-то вроде… Азраэль.

Звук, который издаёт теневой монстр, нечеловеческий. Это рёв чистой, первобытной ярости. Тени взрываются наружу, как детонация, растрескивая штукатурку на стенах, разбивая стакан на кухонной стойке. Мороз расползается по столу, по полу, взлетает по стенам, как живой лёд.

— Папочка! — резко бросает Сера, вскакивая. — Прекрати!

Но тени продолжают разрастаться, яростные и хаотичные, дом стонет под тяжестью его ярости. Потолочные балки скрипят. Окна дребезжат в рамах.

Я инстинктивно тянусь к пушке, зная, что она бесполезна, но нуждаясь в иллюзии контроля, пока по потолку над нами расползаются трещины.

Сера без колебаний идёт к нему, прямо в водоворот теней и ледяного холода.

Она тянет руку, её ладонь исчезает в тёмной, бурлящей массе его формы.

— Папочка. Прекрати. Пожалуйста.

Медленно, мучительно медленно,