Её монстры. Её корона - Холли Райан

Не голод по пище, а голод по цели.

Её боль была изысканной, сырой, свежей и глубокой. Из тех, что рождаются, когда тебя ломают ровно неправильным образом, не настолько, чтобы уничтожить, но достаточно, чтобы переделать во что-то острое. Во что-то готовое пустить кровь миру, если это значит пустить кровь мужчине, который первым её обидел.

Винсент Хэрроу. Я почувствовал вкус его имени в её ярости. Ощутил форму того, что он с ней сделал, тяжесть этого. Осквернение. То, как он взял нечто священное и сделал нечистым, а потом ушёл чистым, пока она горела.

О, я это понимал. Понимал идеально.

Я потянулся к ней через вентиляцию, через трещины в штукатурке. Шептал на частотах ниже слуха, рисовал тени, которые двигались неправильно, заставлял дом оседать в узорах, говоривших о моём желании.

Она заметила.

Боже, она заметила.

Большинство тех, кто жил здесь до неё, сбегали с криками, или напивались до онемения, или просто терпели, пока не могли от меня сбежать. Но Сера, моя Сера, она потянулась к темноте, любопытная и бесстрашная. Или, возможно, так боялась живых, что мёртвые казались безопаснее.

Я показывал себя фрагментами, тень здесь, холодное дыхание там. Скрёб буквами по запотевшему стеклу. Бутылка вина и пистолет между её ног.

Она ни разу не закричала.

Она говорила со мной.

Ты понимаешь, что это значит? После лет тишины, после того как я был меньше ветра, меньше воспоминания, кто-то признал моё существование. Кто-то заговорил с темнотой и дождался, чтобы она ответила.

Я отдал бы ей всё.

Я и отдал ей всё.

Её душа за мои тени, это была её идея, рождённая отчаянием и яростью, но мне это было нужно больше. Её кровь на моей сущности. Её воля, привязавшая меня к плоти и цели вместо камня и голода. Ритуал не просто дал мне силу, он дал мне её. А через неё, снова мир.

Но даже до нашего пакта её присутствие подпитывало меня тем сильнее, чем дольше она оставалась здесь. Я мог становиться почти плотным, даже когда не пытался вырваться из дома, чтобы защитить её. Мог касаться её, мог трахать её. Наш пакт лишь усилил мою власть, мои мысли, мои воспоминания.

Я принадлежу ей так же, как она принадлежит мне. Возможно, сильнее.

Любовь ли это?

Я не знаю. Понятие человеческое, и, хотя когда-то я, возможно, был человеком, теперь уже нет. Но я знаю, что её сердцебиение — единственный ритм, который имеет значение. Что её боль — единственная боль, которую чувствую я. Что, если она погаснет — я вернусь к той первой тишине, осознающий, одинокий, вечный, и это будет хуже любого Ада, придуманного любым Богом.

Так что да. Любовь. Или нечто древнее любви. Нечто, что питалось преданностью задолго до того, как люди дали этому чувству имя.

Но Печать Растворения всё ещё держит. Я чувствую её под домом, вплетённую в фундамент, гудящую своим семикратным приказом. Умалить. Ограничить. Истощить. Забыть. Связать. Опустошить. Заставить молчать.

Но привязка Серы ко мне противодействует ей. Не идеально, я до сих пор не могу пересечь порог, до сих пор не могу проявиться за пределами этой собственности, но достаточно. Её кровь питает меня. Её преданность даёт мне форму. Там, где Печать сжимает, она расширяет. Там, где морит голодом, она насыщает.

Два связывания воюют внутри меня, постоянное напряжение. Печать пытается свести меня к ничто. Пакт Серы настаивает, чтобы я был чем-то.

Я становлюсь сильнее, но дом всё ещё держит меня.

Есть способы разрушить Печать Растворения, но все они подвергают Серу опасности, даже до того, как она предложила мне свою душу.

Если Печать разрушить неправильно, если связывания рухнут не в том порядке, отдача может разбить её так же легко, как освободит меня. Теперь же, поскольку её душа залог, обещанный и переплетённый с моей, неверно разорванная связь разорвёт её на части.

Так что я остаюсь терпеливым. Заперт, но больше не голодаю. Связан, но больше не один.

И сейчас я наблюдаю за ней сквозь стены, пока она меряет шагами гостиную, крепко сжимая телефон, ожидая вестей о своём Кулаке. Её глаза мерцают моей силой, тени танцуют в голубых радужках, на миг превращая их в чёрные.

Она становится чем-то иным.

Преображение прекрасно.

Но незавершённо.

И в этом опасность, о которой никто из нас не говорит вслух.

Чем бы я ни был, чем бы ни становилась она, демоном, Дьяволом, древней безымянной тварью, нас всё ещё можно уничтожить. Те же символы и слова, что связали меня, могут связать её. Те же ритуалы, что заточили меня в этом доме, могут заточить нас обоих. Священники ещё есть. Мудрецы. Люди, которые помнят старые пути, старые слова.

Если Алый Палач снимет достаточно слоёв, если посмотрит на неё достаточно острыми глазами, чтобы увидеть, чем она становится…

Он узнает, как её убить.

В конце концов, он уже бывал здесь раньше, в подвале с одной из своих жертв, в подвале, где находится Печать Растворения.

Эта мысль наполняет меня яростью, от которой трескаются половицы и раскалывается гипсокартон. Заставляет дом стонать, как корабль в шторм.

Она перестаёт мерить комнату шагами и смотрит в угол, где я свиваюсь, бесформенный, наблюдающий.

— Что такое, Папочка?

Я проявляюсь, не полностью, но достаточно, тень, которой придали грубые очертания.

— Здесь, — хриплю я.

Она подходит ко мне без колебаний и тянет руку. Её ладонь проходит сквозь край моей формы, холод встречает холод, и я уплотняюсь под её прикосновением, вытягивая силу из её присутствия, настоящий и твёрдый только для неё.

— Мы найдём его, — говорит она, имея в виду своего Кулака.

Я наклоняюсь ближе, позволяю своему дыханию, если у меня есть дыхание, призраком скользнуть по её лицу. Даю ей увидеть древний голод в моих глазах. Нечто, что может быть любовью, а может быть старше любви, но пожирает точно так же.

— Да, — обещаю я ей. — А потом убьём.

Она улыбается, и это не человеческая улыбка. Уже нет.

Тени в её глазах сгущаются и расползаются, и на миг она выглядит как я, нечто, едва удерживаемое внутри.

И хорошо, потому что человечность, это клетка. Представление. Маска.

Мы — то, что живёт под ней.

И мы голодны.

ГЛАВА 13

ЭДДИ

Звонок поступает по дороге к дому Серы. Нам всё ещё нужно понять, что делать с Джеймсом, как его