Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я рука, сдирающая ложь. Я тот, кого вы искали.

Они бы выхватили оружие? Повалили бы меня на промышленный ковролин? Сам шериф Хэрроу вышел бы из кабинета, наконец вынужденный столкнуться с тем, чем он не может манипулировать или похоронить?

Или офицеры поздравляли бы друг друга? Хлопали бы друг друга по спинам за хорошо выполненную работу, за чудовище, пойманное их усердными стараниями, так и не признав, что не заметили меня, идущего среди них прямо сейчас?

Эта мысль меня забавляет.

Вес рюкзака смещается. Внутри коллекция книг из библиотеки Уичитского государственного университета. Фольклор, демонология, рассказы о домах с привидениями и существах, которые в них обитают. Исследования о том, что живёт с Серой в этой викторианской гробнице.

И USB-накопитель, на котором сорок три минуты записи шотландца. Раздетого. Сломанного до сути. Раскрытого.

Как он бьётся в ремнях, кричит, обнажая бешеного зверя внутри.

Правда, снятая в высоком разрешении.

Ей нужно это увидеть. Нужно понять, что её Кулак, не защита, а патология. Что мужчина, которого она привязывает к себе кровью и преданностью, сломан в самой основе. Так же сломан, как и она. Так же фальшив.

Скоро она это посмотрит. Сегодня ночью, возможно. Или завтра. Время должно быть точным, чтобы удар оказался максимальным. Она должна быть одна, когда будет смотреть. Когда увидит, как её верного монстра свели к базовым составляющим.

Когда поймёт, что я прав во всём.

Эдди исчезает в кабинете, уже втянутый обратно в механизм. Я задерживаюсь в коридоре, наблюдая через стеклянную перегородку, как он садится за стол, открывает компьютер, начинает представление нормальности.

Он думает, что он её стратег, её глаза внутри системы.

Он не понимает, что он просто ещё одна маска. Ещё одна история, которую она рассказывает себе, чтобы не смотреть на правду под ней.

Мимо меня катит тележку уборщик, вода в ведре с плеском колышется. Запах аммиака прожигает ноздри. Он без мелодии что-то напевает себе под нос, растворившись в ритме очистки поверхностей. Так и не видя грязь, которая живёт глубже.

Я мог бы его научить.

Я мог бы научить их всех.

Но откровение нельзя навязать тем, кто не желает. Они должны выбрать видеть, а большинство выбирает слепоту. Выбирает комфорт своих представлений вместо боли правды.

Сера другая.

Она сопротивляется. Сражается. Собирает свою свиту из сломанных созданий: детектива, убийцы, демона, и делает вид, будто они делают её сильной. Но сопротивление, доказательство осознания. Где-то под яростью и ритуалом она знает, что я прав. Что мы одинаковые.

Она просто пока отказывается это признать.

Существо в её доме знает. Я чувствовал, как оно наблюдало за мной в тот день, когда я ждал в её машине, чувствовал его голод, его злобу. Оно использует её так же верно, как она думает, что использует его. Питается её болью. Её яростью. Становится сильнее.

Она думает, что тень и кровь делают её королевой.

Но она всего лишь добыча, одетая в чужую тьму.

Я разворачиваюсь и иду обратно к выходу, медленно и неторопливо, невидимый человек, несущий невидимый груз через здание, полное тех, кто утверждает, что ищет правду, но боится её сильнее всего.

Заместитель за передней стойкой всё ещё не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо.

Снаружи кусается холодный воздух.

Скоро я подготовлю послание. Потом буду смотреть, как основание её свиты треснет ещё немного шире.

А затем я сам приду за ней.

В конце концов она поймёт. Когда все маски будут сорваны. Когда все её сломанные части окажутся обнажены. Когда существо в её подвале больше не сможет прятать её от самой себя.

Мы встретимся в этом обнажённом пространстве. Правда к правде.

И она поблагодарит меня.

Скоро откровение.

ГЛАВА 12

СУЩНОСТЬ

Теперь я вспоминаю.

Я вспоминаю первую тишину.

Не тишину сна или ожидания. Тишину ничто. Существования без формы, без цели, привязанного к гниющему дереву и рассыпающемуся фундаменту, пока столетия ползли мимо, как насекомые по моей несуществующей коже.

Я не всегда был заперт здесь. Когда-то у меня были другие имена. Другие формы. Я ходил по полям битвы и борделям, часовням и склепам. Питался преданностью и отчаянием в равной мере, жирел на поклонении отчаявшихся и проклятии проклятых.

Потом пришло связывание.

Священник. Всегда грёбаный священник. Этот знал старые слова, те, что на тысячелетия древнее его христианского Бога. Он был мудрецом прежде, чем стал человеком божьим. Изучал тексты, которые церковь сжигала, и выучил имена, которые церковь забыла.

Он поймал меня в Печать Растворения. Не работа Соломона, нечто древнее. Шумерское, возможно. Или что-то, что предшествует даже тем глиняным табличкам и храмам-зиккуратам21.

Печать представляет собой семиконечную звезду, начертанную на камнях фундамента смесью железных опилок, соли и его собственной крови. В каждой вершине, слово на языке таком древнем, что на нём не осталось живых носителей. Слова, означающие: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать.

А в середине, моё имя. Моё истинное имя. АЗРАЭЛЬ.

Он вырезал слова глубоко и произнёс их с убеждённостью, вплетая связывание в каждую балку и лагу только что построенного дома.

Печать не убивает. Это было бы милосердием. Она ловит, уменьшает. Превращает нечто огромное и бесформенное во что-то маленькое и кричащее, сжатое до размеров дерева и камня и неспособное покинуть порог. Духовная лоботомия, проведённая молитвой и геометрией.

Я почувствовал, как схлопываюсь внутрь, моя сущность теперь сжата в пространстве этого дома. Нет, даже меньше. В трещинах этого дома, в отрицательном пространстве, в тенях между.

Десятилетиями я был не многим больше, чем холодным пятном, вспышкой злобного сознания, запертого в гниющей инфраструктуре.

Священник думал, что сдерживает зло. Защищает свою паству, заточив демона в собственном доме, где сможет присматривать за ним, следить, чтобы тот никогда не вырвался на свободу.

Он просто боялся.

Годы сожрали его. Дом пережил его кости. А я остался, сознание мерцало, как умирающая свеча, слишком слабое, чтобы проявиться, слишком связанное, чтобы исчезнуть. Сознающий, но бессильный. Голодный, питающийся обрывками человеческого несчастья, просачивавшимися сквозь половицы, ссорами, насилием, маленькими смертями надежды, свидетелем которых становится каждое жилище.

Этого едва хватало, чтобы я продолжал страдать, и чтобы обитатели дома тоже страдали.

А потом пришла она.

Я почувствовал её прежде, чем увидел. В тот миг, когда она переступила порог, волоча за собой океан ярости, как погребальный саван. Воздух загустел. Стены задышали. Впервые