Её монстры. Её корона - Холли Райан

Эти мёртвые глаза сцепляются с моими через залитое дождём стекло.

Мышечная память берёт верх. Моя рука уже под приборной панелью, пальцы смыкаются на рукояти «Глока» раньше, чем осознанная мысль успевает меня догнать. Сняв с предохранителя, я поднимаю оружие.

Каждая мышца в моём теле сжимается, но, прежде чем я успеваю выстрелить, он двигается.

Появляется его левая рука, и в ней он держит что-то короткое и цилиндрическое, обмотанное чёрной изолентой.

Он с силой бьёт этим по стеклу прямо там, где мой висок.

Словно он заключил сделку с Богом или Дьяволом, окно взрывается ровно в тот миг, когда ночь разрывает гром.

Я инстинктивно вздрагиваю.

Тысячи алмазных осколков брызжут внутрь, жалят лицо, шею, застревают в волосах, как ледяные осы. Холодный воздух и дождь врываются через рваную дыру.

Его рука проскальзывает в разбитое окно раньше, чем последние осколки успевают упасть на пол. Быстрая, как бросок гадюки.

Его рука в перчатке сжимает моё запястье с пистолетом в сокрушительной хватке. Кость скрежещет о кость. Боль простреливает предплечье. «Глок» дёргается у меня в руке. Палец судорожно жмёт на курок.

БАХ.

Даже с глушителем выстрел оглушает в замкнутом пространстве. Вспышка выстрела озаряет салон фургона, как молния. Пуля пробивает потолок, выбивая дыру размером с кулак. Стекловолоконная изоляция сыплется вниз белыми хлопьями. Уши заходятся криком, высокий звон заглушает всё.

Прежде чем успеваю прийти в себя, внутри оказывается его вторая рука.

Шприц. Игла блестит среди падающего стекла. Целится мне в шею.

Я бью левой рукой вверх, метя в его локтевой сустав там, где рука просунута в окно. Он смещается в последний момент, и я промахиваюсь.

Его хватка на моём правом запястье усиливается. Сухожилия натягиваются, грозя порваться. От боли перед глазами вспыхивает белый свет. «Глок» выскальзывает из онемевших пальцев, со стуком падая на коврик.

Левой рукой я вцепляюсь ему в лицо, пальцами цепляясь за балаклаву, за глаза, за любую мягкую плоть. Он плавно переносит вес, вытягивая мою зажатую правую руку вниз и наружу, через разбитое окно.

Плечо взрывается болью. Сустав выкручивает, почти выворачивая из впадины. Торс скручивает, плечо прижимает к сиденью, рука торчит наружу сквозь зазубренные стеклянные зубья, обрамляющие оконную раму.

Он дёргает мою руку вниз, так что стекло впивается в неё. Плечо щёлкает, как ещё один выстрел. Взрывается новая боль.

Игла находит мою шею прямо под линией челюсти.

Холодная сталь прокалывает кожу.

А затем разливается огонь.

Наркотики вливаются мне в вены, мгновенно и сокрушительно. Мышцы превращаются в воду. Зрение сужается в тоннель, края чернеют. Фургон кружится. Я пытаюсь зарычать, выругаться, дотянуться до запасного клинка, пристёгнутого к лодыжке. Или до моего «Глока». Или до чего угодно.

Конечности не слушаются.

— Не-е, — выходит влажным бульканьем.

Слюна течёт из моих обмякших губ.

— Смирно, зверь, — бормочет голос.

Его голос ровный и пустой, словно он успокаивает бешеную собаку.

Тьма бросается с краёв. Я царапаюсь против неё, борюсь, ярюсь. Моя последняя связная мысль — Сера: её лицо на мониторах, далёкое, расплывчатое, ничего не подозревающее.

А потом ничего.

Только дождь, барабанящий по крыше фургона, гром, бунтующий в облаках.

И пустые глаза, смотрящие, как я падаю.

Сознание врезается в меня, как несущийся поезд. Боль. Повсюду.

Холод просачивается в кости от металлического стула, прикрученного к каменному полу. Кожаные ремни впиваются в запястья, лодыжки, поперёк груди, так туго, что я едва могу вдохнуть. Вкус крови и рвоты наполняет рот.

Голова пульсирует, послевкусие седативного заставляет единственную голую лампочку над головой пульсировать, как злобное солнце. Воздух густой от вони сырого камня, плесени, старой мочи, дерьма и свежей меди.

Я в подвале. Этот факт грозит отбросить меня назад во времени, но я отказываюсь растворяться в этих воспоминаниях.

Он здесь, мужчина, который похитил меня, стоит в тенях у верстака. Инструменты тускло поблёскивают под ярко-белым светом. Точные, острые штуки, такие предназначены для вскрытия. В руке у него маленькая цифровая камера, красный индикатор записи светится, как демонический глаз.

Он делает шаг вперёд, держа камеру ровно.

— Боль раскрывает правду, Джеймс. Посмотрим, из чего ты сделан под кожей.

Его голос звучит так спокойно, будто он обсуждает погоду, а не мою скорую разборку на части.

Я знаю, кто он, понял ещё с тех пор, как он подкрался к моему фургону и одолел меня, но не хочу это признавать. Я не его обычный типаж.

Это Алый Палач.

Он ставит камеру на штатив, направленный прямо мне в лицо, и поправляет угол. Довольный, поворачивается к столу и берёт тонкогубцы.

Я шиплю, когда он приближается, и ненавижу, что это всё, на что я способен. Он останавливается перед моей правой рукой, пристёгнутой к подлокотнику ладонью вверх. Прикасается тонкогубцами к ногтю на большом пальце, просто лёгкий удар.

— Эта маска, — мягко говорит он. — Твёрдая и защитная. Бесполезная против настоящего давления.

Он зажимает губки на ногте. Крепко. Давление приходит мгновенно, сокрушительное, нарастающее глубоко под ногтевым ложем.

— Расскажи мне о Сере. Или, лучше сказать, о Пенелопе.

У меня сбивается дыхание. Нет. Никогда.

— Иди… нах…

Он тянет, медленно и ровно. Мучительно. Ткань под ногтем рвётся. Раздирается. Кричащая боль стреляет вверх по руке, взрывается в черепе. Я выгибаюсь в ремнях, из содранного горла вырывается рёв. Ноготь выскакивает с омерзительным чавкающим звуком. Кровь мгновенно выступает из обнажённой, содранной плоти под ногтём.

Он поднимает ноготь, рассматривает его в ярком свете и бросает на металлический поднос.

— Один, — считает он.

Он переходит к указательному пальцу. Зажим. Рывок. Медленно. ЧАВК. Кровь, куда больше, чем я думал. Звон.

— Два.

Средний палец. ЧАВК. Звон.

— Три.

Безымянный. ЧАВК. Звон.

— Четыре.

Мизинец.

— Пять.

Боль нереальная. Сосредоточенный огонь в каждом кончике пальца. Слёзы текут по моему лицу, смешиваясь с соплями и по̀том. Я задыхаюсь, хватаю воздух, как утопающий.

Он переходит к левой руке. Тот же метод. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец.

Десять ногтей. Десять сырых, кровоточащих ран. Десять кругов Ада. Руки пульсируют. На подносе лежит жуткая коллекция. Дыхание выходит рваными толчками.

Он аккуратно вытирает тонкогубцы, кладёт их и берёт скальпель. Лезвие холодно подмигивает.

— Кожа, — объявляет он, — гибкая. Обманчивая. Она скрывает месиво под собой.

Он касается кончиком чувствительной кожи на внутренней стороне моего левого предплечья и нажимает. Лезвие рассекает кожу, как масло. Холодная сталь, потом жгучая боль, потом горячая кровь, текущая наружу. Он делает точный надрез длиной в пять сантиметров и