Её монстры. Её корона - Холли Райан

Затем он берёт другой инструмент — крошечный пинцет с загнутым кончиком. Он вводит крючок под край разрезанной кожи и оттягивает её назад. Медленно. Намеренно. Отделяя верхний слой.

Ощущение такое, будто он сдирает пластырь, сделанный из моих грёбаных нервов. Боль ослепляет. Я кричу, пока голос не срывается, дико бьюсь в неподатливых ремнях. Кровь течёт по руке, капает на каменный пол.

Кап. Кап.

— Один слой снят, и уже столько всего открылось, — бормочет он.

Он делает ещё один надрез рядом и сдирает ещё одну полоску, обнажая под ней сырую, блестящую красную мышцу. Подвал плывёт. Чёрные пятна пляшут перед глазами, и когда он сдирает ещё одну полоску, на этот раз выше, на бицепсе, я уже не могу понять, его ли голос говорит или голос из моего прошлого.

— Осквернил таинство, мелкий язычник!

— Не… — пытаюсь сказать я, но мой голос сломан.

Воспоминания поглощают меня.

Я снова съёжился на холодном каменном полу ризницы20. Запах ладана и пыли забивает нос, пока лицо моего отца багровеет от ярости. Он поднимает тяжёлую алтарную ограду и обрушивает её мне на бок. Взрывается белый огонь. Не могу дышать. Не могу кричать.

Отец Алистер Мак-Дугал. Слуга Божий. Мучитель собственного единственного сына.

Застряв между прошлым и настоящим, я чувствую, как с моей грудной мышцы сдирают полоску побольше, прямо над сердцем. Боль визжит как банши у меня в голове.

— Умерщвляй плоть в подвале, — давит голос отца, безжалостный. — Пусть крысы составят тебе компанию в темноте. Пусть попробуют твои слёзы на вкус. Там тебе самое место, зверь. Только этого ты и заслуживаешь.

Полная тьма. Я жмусь в углу, дрожу, слишком напуганный, чтобы уснуть. Скребущие когти. Писк в пустоте. Ближе. Ближе. Я своим детским, тонким голоском умоляю его открыть дверь, вкус соли и отчаяния горит на губах.

— ХВАТИТ! — визжу я, выплёвывая кровь. — ОСТАВЬ ЭТО ПОГРЕБЁННЫМ!

Алый Палач снова берёт скальпель и проводит им по кровавому месиву моей груди, останавливая холодное остриё у сырой плоти возле моего соска.

Я убил святого монстра, отца, когда мне было шестнадцать. Я смотрел, как свет покидает его глаза. Я наконец заставил замолчать голос, который твердил, что я проклят.

Он снял ремень. Тяжёлая латунная пряжка в виде креста блестит в свете огня.

— Иди сюда, никчёмный выродок! Пора каяться!

Он замахивается, но я ловлю его за запястье. Его глаза выпучиваются от потрясения, затем от чистой, брызжущей слюной ярости.

— Отпусти меня, отродье Сатаны!

Я толкаю его. Сильно. Он отшатывается, сапоги цепляются за потёртый коврик. Он рушится вниз, задницей ударяясь о каменный очаг. Кочерга стоит в решётке камина, железный кончик раскалён до вишнёво-красного. Он вскакивает, лицо — маска нечестивой ярости.

— Я САМ ТЕБЯ ОЧИЩУ!

Он бросается вперёд, пальцы скрючены, словно когти.

Инстинкт берёт верх, как и чистая, неподдельная ярость. Я хватаю кочергу и бью. Раскалённый докрасна кончик пробивает мягкую плоть под его подбородком, входит выше, в кость, в мозг, с мокрым хрустом.

Его глаза сцепляются с моими, полные потрясения, а потом… ничего. Плоские и пустые.

Горячая кровь хлещет мне на руки, на коврик, который мама так старалась держать чистым. Её крик из коридора высокий, пронзительный и бесконечный.

— АЙЕ! — реву я, и этот звук вырывается из самой глубокой, самой чёрной ямы моей души. — АЙЕ, Я УБИЛ ЭТОГО БЛАГОЧЕСТИВОГО УБЛЮДКА! ЗАСАДИЛ ЁБАНУЮ КОЧЕРГУ ЕМУ В ЛЖИВУЮ ГЛОТКУ! ОН ЭТО ЗАСЛУЖИЛ! ОН ЗАСЛУЖИЛ ХУДШЕГО! ОН ЗАСЛУЖИЛ ГОРЕТЬ!

Алый Палач смотрит теми же плоскими, пустыми глазами, а затем медленно кивает.

— Да. Зверь без маски. Насилие, которое и есть твоя правда. Твоя суть. Дай мне увидеть всё.

Он опускает скальпель и берёт другой инструмент, заострённое шило. Затем снова идёт ко мне.

— Ты убиваешь, потому что жаждешь этого. Потому что ярость кажется чистой. Незамутнённой. Разве нет?

— ПОШЁЛ НА ХУЙ! — кричу я, и ярость поглощает меня, прожигая боль насквозь.

— Посмотрим, как глубоко уходит нора зверя, — поднимает он шило.

Он вонзает его в сырую, содранную плоть на моём плече, целясь в нервный пучок.

Эта боль за пределами. Она разбивает последнюю хрупкую плотину, сдерживавшую берсеркерскую ярость, которую папаша ковал во мне всю жизнь. Ярость, монстр, которого я держал в клетке, обуздывал, контролировал ради Серы, вырывается наружу.

Перед глазами всё белеет, и я вижу только чистый, опаляющий красный. Мир исчезает. Есть только ОГОНЬ. ПОТРЕБНОСТЬ УНИЧТОЖАТЬ.

Я реву, и этот звук выдирается из бездны, сырой и нечеловеческий. Выгибаюсь и бьюсь в ремнях с силой проклятого. Мышцы натягиваются, грозя порваться. Кожа скрипит и стонет. Болты визжат в своих гнёздах. Кровь брызжет из моих разодранных запястий и лодыжек там, где глубоко впиваются ремни.

Я проклинаю Алого Палача. Проклинаю грёбаное небо. Проклинаю Бога и Дьявола. Брызги слюны и крови слетают с моих губ. Я — воплощённое насилие. Я — монстр, сорвавшийся с цепи. Я — зверь, которого создал мой отец.

Алый Палач отступает, чтобы наблюдать за каждым спазмом, каждым криком, каждой каплей кровавой слюны. Моим полным унижением. Моим окончательным распадом. Моей фундаментальной, неоспоримой правдой.

Он позволяет мне яриться. Позволяет мне измотать себя в неразрывных путах.

Время выгорает, но в конце концов мой рёв превращается в рваные вдохи. Моя борьба слабеет, тело становится разбитой, кровоточащей руиной. Красная пелена отступает, оставляя меня обмякшим в кресле, дрожащим, как перепуганный ребёнок, избитый в шотландской церкви. Кровь мерно капает из дюжины ран. Содранная кожа кричит. Руки бесполезные, измученные обрубки.

— Теперь ты видишь гниль внутри, — заявляет Алый Палач. — Хищника под притворством. Ты не можешь защитить свою Серу от тьмы этого мира. Ты и есть тьма.

Он идёт к лестнице в углу и начинает подниматься.

— Отдыхай, зверь. Это был всего лишь пролог. Ей нужно увидеть, кто ты на самом деле.

Он открывает дверь наверху, и полоска серого света проливается вниз, пока дверь снова не захлопывается. Замок срабатывает окончательным, пустым щелчком.

Тьма. Густая. Абсолютная. Холодная.

Тишина, если не считать рваного сбоя моего дыхания.

И ровный, ритмичный стук моей крови, капающей на холодный каменный пол.

Кап… Кап… Кап…

Монстр в подвале.

Именно такой, каким папаша всегда говорил, что я стану.

ГЛАВА 10

СЕРА

Молчание Джеймса — самый громкий крик, который я когда-либо слышала.

Я проверяю телефон в седьмой раз за десять минут. Ни ответа. Три сообщения, два звонка. Ничего. Последнее сообщение, которое я отправила, — Ты в порядке? — висит непрочитанным, насмехаясь надо