Её монстры. Её корона - Холли Райан

методичной тщательностью. Каждая фотография подписана. Каждая улика внесена в каталог. Выстраиваю дело о самоубийстве. О коррупции. О вине судьи Каллахана.

И всё это, зная правду: это убийство, заранее спланированное и исполненное с холодной точностью женщиной, которой я поклялся служить.

И меня это полностью устраивает.

Некоторые черты, однажды перейдя, уже нельзя пересечь обратно. Я переступил этот порог, когда Сера привязала меня к своей свите кровью, клятвой и жестокой, запредельной целью.

Назад дороги нет. Нет искупления. Нет возвращения к мужчине, который верил в правосудие через надлежащие каналы.

Тот мужчина умер. На его месте стоит нечто более ясное, более острое. Клинок в руке Серы, замаскированный под детектива.

И мы только начинаем.

ГЛАВА 8

СЕРА

Первая трещина в броне Винсента Хэрроу появляется в вечерних новостях.

Я снова раскладываю энергетики, потому что люди в этом городе, очевидно, выживают на кофеине и сахаре, когда телевизор, закреплённый над кассой, вспыхивает плашкой срочных новостей.

Ведущая, безупречно вылизанная женщина с чрезмерной любовью к карандашу для губ и причёской, приведённой к полному повиновению, своим лучшим траурным голосом объявляет:

— Известный судья из Канзас-Сити найден мёртвым при очевидном самоубийстве во время визита в Уичито. Всплыли обвинения в коррупции.

Я замираю с холодной банкой «Red Bull» в руке и смотрю, как мир Винсента начинает гореть.

Лицо судьи Каллахана заполняет экран, профессиональная фотография на фоне американского флага, само воплощение судебной респектабельности. Затем взрывная новость: обширные доказательства взяточничества обнаружены в скрытом отсеке за фальшивой панелью в его домашнем кабинете в Канзас-Сити.

Финансовые отчёты. Зашифрованные файлы. Имена. Даты. Суммы, на фоне которых моё существование на минимальную зарплату выглядит карманной мелочью.

Имя Винсента напрямую не упоминают, пока нет. Но репортёр говорит о «продолжающихся проверках известных и доселе неизвестных связей судьи Каллахана» с такой весомой паузой, которая означает, что они уже соединили точки, просто пока не могут произнести это вслух по закону.

Покупатель прочищает горло у кассы. Я даже не заметила, что он там стоит, мужчина средних лет, лысеющий, с презервативами и упаковкой пива в руках. Я торопливо подхожу, пробиваю покупку на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину прикованная к экрану.

— С ума сойти, да? — говорит он, кивая на телевизор. — Эти люди, которым, думаешь, можно доверять…

— Да, — бормочу, отдавая ему сдачу. — С ума сойти.

Он уходит. Я снова поворачиваюсь к трансляции. Впервые за годы Винсент Хэрроу окажется в обороне. Семя, которое мы с Джеймсом посадили, прорастает в жарком свете внимания прессы. Люди задают вопросы.

Когда во время очередного затишья я достаю телефон, соцсети полыхают теориями заговора, праведным гневом и… Как это там называлось?

Ах да. Злорадство. Один преподаватель в библиотечной школе повторял его с таким удовольствием, что я запомнила. Чувство юмора у него было почти таким же тёмным, как у меня.

В любом случае, что важнее, репутация Винсента, его главное, самое тщательно взращённое оружие, кровоточит.

Я заканчиваю смену в тумане холодного удовлетворения. Каждый покупатель, каждая обыденная операция, каждый писк сканера звучит на фоне знания, что это сделали мы.

Моя свита. Мой план. Руки Джеймса. Мой замысел. Прикрытие Эдди. Присутствие Папочки, далёкое, но одобрительное, холодный шёпот на задворках сознания даже за много километров.

Когда я наконец заезжаю на подъездную дорожку чуть после полуночи, а частный детектив, которого нанял Эдди, следует прямо за мной, дом приветствует меня, как живое существо. Свет на крыльце мигает, когда я подхожу, отвечая на моё присутствие. Воздух у порога ледяной. Я вхожу внутрь, и знакомый холод обвивает меня, как объятия любовника.

Папочка ждёт в гостиной, его тени сгущаются во что-то почти человекоподобное, прислонённое к дальней стене. Его горящие глаза следят за мной, когда я бросаю сумку у двери и опускаюсь на диван.

— Расскажи, — его голос слышимый хрип, больше не только у меня в голове, и в нём наслаивается древний холод.

— Он паникует, — я открываю свежие материалы на телефоне и нахожу новые статьи и ещё больше вопросов.

Местный журналист-расследователь уже начал копаться в прошлых решениях Каллахана, сопоставляя их с Винсентом. Они соединяют точки.

— Мёртв, — Папочка подплывает ближе, его присутствие ещё сильнее опускает температуру в комнате.

На внутренней стороне окон начинают проступать морозные узоры.

— Кровоточит, — поправляю я, пролистывая комментарии, твиты, посты на форумах. Суд общественного мнения жесток и голоден. — Ещё не мёртв. Но кровоточит.

Форма Папочки рябит чем-то похожим на удовлетворение, и комната слегка темнеет, тени густеют от одобрения.

— Хорошо.

Мой телефон вибрирует от сообщения Эдди:

Я показываю Папочке экран. Он наклоняется, читая через моё плечо, его холодное дыхание поднимает мурашки на моей шее.

— Это мой Разум в деле, — я набираю в ответ:

Теневая рука Папочки ложится мне на плечо, тяжёлая и ледяная. Собственническая.

— Горжусь.

Слово оседает во мне, согревая что-то, о чём я даже не знала, что оно замёрзло. Я откидываюсь на диван, позволяя усталости просочиться внутрь теперь, когда я дома, теперь, когда я в безопасности этих стен, на территории Папочки. Адреналин от зрелища трескающейся империи Винсента отступает, оставляя после себя усталость до костей.

— Отдыхай, — приказывает Папочка, его рука скользит к моим волосам, пальцы мягко запутываются в тёмных прядях. — Завтра продолжим.

Он прав. Это всего лишь первый раунд. Винсент перегруппируется. Наймёт адвокатов, начнёт крутить версии, дёргать за ниточки. Раненый — ещё не значит побеждённый. И Винсент Хэрроу построил свою империю не затем, чтобы сдаться при первом виде крови.

Но сегодня? Сегодня я позволяю себе смаковать первую настоящую победу.

Я закрываю глаза, холодное присутствие Папочки утешительной тяжестью пульсирует рядом со мной, и позволяю темноте держать меня.

На следующий день после полудня в «Gas N’ Go» звенит колокольчик, и Эвелин Хэрроу входит внутрь.

Снова.

Но эта Эвелин, как разбитый фарфор, едва сохраняющий форму. Шёлковая блузка измята, макияж размазан под покрасневшими глазами. Безупречная маска исчезла, обнажив сырую, разрушенную женщину под ней. Обручальное кольцо всё ещё ловит флуоресцентный свет, но руки дрожат, пока она вцепляется в дизайнерскую сумочку, как в спасательный круг.

Она не идёт к кофейной станции, как обычно. Просто стоит у входа, потерянная, словно забыла, зачем пришла.

В магазине никого, кроме нас.

Я медленно выхожу из-за кассы, осторожно, чтобы не спугнуть её.

— Эй. Миссис Хэрроу?

Её глаза находят мои