Её монстры. Её корона - Холли Райан

Судья стонет, шаря рукой в поисках Блондинчика, но теперь его голова уткнута в подушки, а Брюнет всё ещё трахает его в задницу, зажмурившись так, будто мечтает буквально оказаться где угодно, только не здесь.

Я обхватываю его горло предплечьем и сжимаю, перекрывая воздух и звук. Его руки взлетают вверх, бесполезно царапая меня, пока я оттаскиваю его и его член от судьи.

Каллахан резко выпрямляется, спотыкаясь, путаясь в собственных брошенных брюках.

— Иисус Христос! Кто вы такие?!

Голос у него срывается, становится пронзительным от ужаса.

Сера выходит на свет, её присутствие высасывает из комнаты тепло. Тени хлещут вокруг неё, как щупальца, и одна находит источник музыки и обрывает её.

Тишина обрушивается вниз, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь сдавленным бульканьем Брюнета и рваным дыханием Каллахана.

Когда Брюнет наконец перестаёт двигаться, я опускаю обмякшего парня на пол. Всё ещё дышит, просто спит, бедный, уставший мальчик.

— Мы расплата, судья, — говорит Сера, её голос холоден.

Каллахан дёргает свои брюки и наконец прикрывает жалкий хер.

— Ч-что?

— Тебе лучше сесть, — Сера жестом указывает на кресло.

Угроза звучит ясно, и Каллахан не спорит.

Он садится.

— Пожалуйста. Что угодно. Деньги? У меня их куча. Неотслеживаемая крипта. Только… отпустите мальчиков. Они ничего не знают.

— Они сопутствующий ущерб, — невозмутимо заявляет Сера. Она подходит ближе, её тень падает на него. — Помните меня? Помните, как заставили меня замолчать? Пенелопа Сескени из Канзас-Сити?

Паника мгновенно заостряет его взгляд.

— Винсент Хэрроу.

Сера кивает.

— Что вы хотите? Компромат на него? У меня полно, включая доказательства шантажа выборных должностных лиц. Он даже помог замять дело сына сенатора Грэйвса, когда тот сел пьяным за руль и убил ребёнка. Я могу дать вам доступ. Доказательства. Только… не убивайте меня!

Сера слушает, её лицо, как пустая маска, и бросает взгляд на меня. Я приподнимаю брови, потому что это чертовски гениальная информация, но она не стирает шрамы на её теле, её травму, годы, которые она потеряла во тьме.

Она снова смотрит на Каллахана.

— Где этот компромат, который, как вы утверждаете, у вас есть?

— В моём кабинете дома, в Канзас-Сити. За фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара18. Там это и ещё много чего. Я держу компромат на всех, потому что у них есть компромат на меня, — слёзы текут по его дряблым щекам. — Пожалуйста! Я дам вам всё, что вы захотите!

— Но тогда ты не дал мне всего, чего хотела я, — говорит Сера, её голос ровный, смертельно опасный. — Ты всё равно смотрел мне в глаза и называл лгуньей. Ты похоронил мою правду, чтобы защитить его империю. С правосудием не торгуются.

Судья начинает размазывать сопли.

— Простите! Простите меня!

— Сделай так, будто его сожрала вина, — её взгляд скользит ко мне.

Я действую без колебаний, с одной чистой точностью, и подхожу к нему. Нож в моей руке, как холодное утешение. Я дёргаю его мясистую руку в сторону, обнажая пульсирующую артерию, едва не давясь его вонючим потом страха. Он кричит. Сера смотрит, глаза, как ледники.

Один чистый разрез, глубокий, на одной руке. Горячая кровь бьёт алой струёй, забрызгивая дорогой ковёр, кресло, моё лицо. Она пульсирует, затем замедляется до густой сочащейся струи, пока он дёргается, тяжело дышит, всё ещё умоляет сохранить его жалкую жизнь. Я перехожу ко второй руке и режу так же, весь процесс занимает считаные секунды.

Сера не задерживается на умирающем судье. Она уже движется, доставая вещи из своего рюкзака.

— Нам понадобится предсмертная записка, с признанием в многолетней коррупции, с именами, с выражением непосильной вины и указанием, где найти доказательства, которые он упомянул у себя в кабинете.

— Если это самоубийство, нужно сделать так, чтобы оно на него и походило, — говорю я и улыбаюсь этому ублюдку. — Только сначала этот говнюк должен откинуться.

Долго это не займёт.

— А пока мы ждём… — плечи Серы чуть расслабляются.

Горящий холод в её глазах вспыхивает чем-то более жарким. Более тёмным. Она смотрит на меня, покрытого кровью, жизнь судьи пятнает мои руки, мою одежду. От неё исходит голод.

— Сейчас, Джеймс, — выдыхает она, и голос у неё, как грубый бархат. — Трахни меня.

Она срывает с себя одежду, стаскивает брюки и бельё, избавляется от рубашки и бюстгальтера.

— Айе, Молитва, — рычу я, двигаясь к ней хищной поступью и доставая член. — Всё, чего пожелает моя Королева.

— Нож, — требует она, протягивая руку.

Я вкладываю рукоять своего клинка, всё ещё мокрого от крови Каллахана, ей в ладонь. Она крепко обхватывает мой член, заставляя зашипеть, затем легко проводит острым краем по чувствительной нижней стороне. Тонкая линия огня распускается, и я становлюсь в её хватке невозможным образом ещё твёрже. Моя кровь выступает наружу, ярко-красная на фоне разгорячённой кожи.

Она наклоняется, берёт головку в рот, проводя языком по порезу. Жжение сливается с влажным жаром.

— Ох, блядь, — стону я, дёргая бёдрами. — Ты точно знаешь, чего я жажду.

Она отстраняется, тяжело дыша, глаза пылают, и вжимает нож мне в ладонь.

— Твоя очередь. Хочу твоё имя поверх его шрамов. Выбери один.

Я подхожу ближе, большим пальцем очерчивая мерзкий узел плоти в форме сигары у неё на пояснице. Затем прижимаю кончик лезвия к краю осквернения, оставленного Винсентом, и глубоко врезаюсь в рубцовую ткань, присваивая её, переписывая его право собственности. Её тело напрягается, из неё вырывается резкий вдох. Кровь стекает по изгибу задницы.

Я роняю нож, хватаю её за бёдра, разворачиваю и прижимаю верхнюю половину её тела к мокрой барной стойке. Мой член, скользкий от нашей смешанной крови, вонзается в её влажный жар одним жестоким толчком. Она кричит, выгибаясь назад, принимая меня до основания. Я жёстко трахаю её через стойку, среди смерти и роскоши, металлический привкус крови смешивается с её возбуждением.

Её крики отдаются болью, экстазом и триумфом. Каждый удар глубже вбивает мою метку, хоронит моё притязание в ней. Она подаётся назад, встречая меня удар за жестоким ударом, её тело сжимается вокруг меня, как кулак. Я смотрю, как смешивается наша кровь, моя из пореза, её из вырезанной метки, стекает по её бёдрам на полированный пол.

Она ломается первой, выкрикивая моё имя, содрогаясь вокруг меня. Я реву, изливаясь глубоко внутри неё, жёстко пульсируя. Потом мы обрушиваемся на стойку, рвано дыша в унисон, скользкие от пота, крови и спермы.

Теперь только тишина. И мёртвый судья, смотрящий пустыми глазами.

Мы быстро одеваемся и, не говоря