Её монстры. Её корона - Холли Райан

Глаза Винсента резко впиваются в мои, ледяные и обвиняющие.

— Должная осмотрительность, шериф, — отвечаю я ровным голосом. — В записке прямо упоминаются доказательства, хранящиеся по его основному месту жительства. Если не обеспечить их сохранность немедленно, есть риск утраты, вмешательства или уничтожения. Стандартная процедура предписывает отработать такую зацепку, особенно учитывая статус жертвы, — киваю на жуткую сцену. — И очевидное… отчаяние, на которое всё здесь указывает.

Я встречаю его взгляд, позволяя призраку моей сестры Лили мелькнуть у меня в глазах. Позволяя воспоминанию о сломленности Серы, о её шрамах подпитать лёд в моих венах.

Он подходит ближе, на губах оскал, но наружу выходит лишь негромкий ропот.

— А если доказательства подтвердятся?

— Общество выиграет. Система выиграет, — киваю, будто это очевидно, будто это, блядь, наша работа.

Вызов повисает в пропахшем кровью воздухе. Палмер бормочет что-то в телефон, не замечая безмолвной дуэли.

Глаза Винсента сужаются, и он делает полшага назад, движение скованное сдерживаемой яростью.

— Веди это дело по правилам, Кроу, — выдавливает он. — Каждая деталь. Каждый угол должен быть закрыт. Хочу предварительный отчёт у себя на столе до обеда. И сдержи утечки по этому делу. Всё должно оставаться тихо, пока мы не узнаем больше.

— Понял, — говорю я. — Настолько тихо, насколько возможно.

Он резко разворачивается и выходит, уже вытаскивая телефон из кармана. Делает звонки. Возводит стены. Но граната Серы уже взрывается.

Палмер заканчивает вызов.

— Канзас-Сити уже выезжает, детектив. Ордер ускорили. Они будут внутри в течение часа.

— Хорошо, — я снова окидываю комнату взглядом: труп, изобличающая записка, кровь, как пятно Роршаха19 из вины и мести.

Точка давления, в которую целилась Сера. Это не отправит Винсента за решётку, по крайней мере пока. Но это даст трещину в фасаде. Заставит людей шептаться. Запустит расследования. Заставит Винсента потеть.

А я буду тем, кто методично задокументирует трещины, представит доказательства, подпитает слухи. Клинком, замаскированным под ремонтника.

Поздним утром того же дня, уже в участке, адреналин схлынул, оставив после себя пустой гул и стойкий металлический привкус крови где-то в пазухах. Я глубоко погружён в предварительный отчёт, описываю сцену, раны, содержание записки, срочное обеспечение сохранности доказательств в Канзас-Сити, когда Винсент заполняет дверной проём, как грозовая туча.

Он закрывает дверь с тихим, намеренным щелчком.

— Пару слов, детектив, — он не садится, он нависает.

Я сохраняю документ и откидываюсь назад.

— Шериф.

Он изучает меня, взгляд хищный.

— Мне звонил мэр Кенсингтон. Судя по всему, рейд полиции Канзас-Сити в домашнем кабинете Каллахана оказался плодотворным. Шокирующее количество документов, связывающих судью с сомнительными решениями, финансовыми нарушениями и, — его губа кривится, — необоснованными обвинениями в адрес других видных лиц.

— Правда? Каких? — я держу тон нейтральным.

— В основном сенаторов. Многие знали Каллахана, и знали хорошо. Они говорят, что мужчина не был подавлен. Не был «суицидальным типом», — он презрительно изображает кавычки пальцами. — У него были планы. Забронированный отпуск. Внуки должны были приехать на следующей неделе.

— Люди прячут глубины, шериф, — возражаю я, и воспоминание о последнем, скрытом отчаянии Лили становится свежей раной, хотя я потерял её много лет назад. — Я… я терял людей из-за самоубийства. Моя сестра…

— Мне похуй на твою сестру! — рычание Винсента вырывается внезапно, злобно, слюна летит изо рта. — Это не консультация по горю, детектив. Это потенциальное грёбаное убийство, инсценированное под самоубийство. Созданное, чтобы разрушить репутации. Чтобы разрушить меня!

Слова повисают, едкие и намеренные. Прямой удар по оголённому нерву моей скорби. Под столом мои кулаки сжимаются, костяшки впиваются в дешёвое дерево.

Конечно, ему похуй на мою сестру. Его волнует только он сам.

Я заставляю дыхание выровняться.

— Инсценированное убийство, шериф? Если кто-то это инсценировал, — говорю я, и голос становится опасно низким, лишённым профессиональной оболочки, — ему понадобились бы глубокие знания о жертве. Доступ к его дому. Его компьютеру. Технические навыки, чтобы подделать следы доказательств. И достаточно сильный мотив, чтобы организовать убийство.

Я встречаю его горящий взгляд.

— Вы упомянули ущерб вам. Почему кто-то стал бы целиться в судью Каллахана, чтобы добраться до вас? Какое конкретное дело связывает вас двоих настолько тесно, что его уничтожение вредит вам? — склоняю голову. — Если только у вас нет личного понимания этого мотива, шериф?

Это риск. Прямой вызов, обёрнутый в следственную логику.

Но этому ублюдку нужно повертеться на крючке.

Его глаза сужаются до щелей, ярость на миг сменяется ледяным расчётом. Он видит ловушку. Видит затвердевшее неповиновение. Видит детектива, который ничего ему не должен, несмотря на его невысказанное заявление, будто теперь он владеет мной, раз восстановил меня.

— Где твоя голова, Кроу? — его голос низкий, хриплый. — По-настоящему?

— Я обрабатываю сложную сцену смерти, — ровно отвечаю я, медленно вставая, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, отказываясь позволять ему нависать надо мной. — Иду по следам улик. Собираю материалы дела. Моя голова, — я встречаюсь с ним взглядом, — именно там, где должна быть. Если у вас есть конкретные претензии к моему поведению, подайте официальную жалобу. Отстраните меня снова.

Я держу его взгляд, не моргая.

— А пока у меня есть предварительный отчёт по самоубийству судьи Каллахана, который нужно закончить, горы бумаг по продолжающимся серийным убийствам Алого Палача и куча бюрократической волокиты, через которую нужно пробиться, пока вы отстраняли меня в первый раз. Если только прямо сейчас вам не нужно от меня что-то конкретное?

Тишина растягивается, густая и заряженная.

Винсент ищет в моём лице, в моей позе любой проблеск слабости, любую трещину, которая подскажет, что я выполняю свою работу не так, как ему хочется. Он находит только холодную решимость мужчины, который уже перешёл свой Рубикон. Видит тень свиты Серы у меня за глазами.

Наконец он отступает.

— Отчёт — до обеда. Хочу всё. Ничего не упускай.

Да, я, мать твою, услышал с первого раза.

— Понял.

Он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова, а дверь за ним закрывается слишком громко.

Я опускаюсь обратно в кресло и прижимаю ладони к прохладной поверхности стола, сосредотачиваясь на плотности дерева, на остаточном запахе дезинфектанта, на чём угодно, только не на фантомном запахе страха Винсента. Ярость — живой провод под кожей, но её сдерживает мрачное удовлетворение. Мы его встряхнули. Мы пустили ему кровь.

В идеальном, неприкасаемом мире Винсента появилась первая видимая трещина. И я тот, кто держит скальпель, расширяя её под видом законной проверки.

Ирония от меня не ускользает.

Я возвращаюсь к отчёту, документируя сцену с