Её монстры. Её корона - Холли Райан

Живот скручивает. Джеймс не замолкает. Не тогда, когда он должен за мной присматривать, тем более когда он делает это уже больше пяти лет. Не когда Алый Палач кружит всё ближе, а осиное гнездо Винсента уже основательно разворошено.

Пожилой покупатель наконец выходит из туалета, шаркает к передней стойке и расплачивается за лотерейные билеты точной суммой, отсчитанной пяти- и десятицентовиками. Я натягиваю улыбку, каждое движение автоматическое, пока разум вопит.

В ту секунду, когда он выходит за дверь, я бросаю кассу посреди смены и выталкиваюсь через главный вход на холодную парковку.

Дождь прекратился, но асфальт всё ещё скользкий и чёрный, отражает болезненно-жёлтый свет верхних фонарей. Белый фургон Джеймса стоит именно там, где всегда, когда он здесь, — у дальнего края парковки. Идеальный угол, чтобы следить за входом и колонками. Идеальная линия обзора на меня.

Я медленно подхожу, ботинки шлёпают по лужам… а потом по битому стеклу.

Неправильно. Здесь всё неправильно.

Окно со стороны водителя разбито. Тысячи крошечных осколков рассыпаны по кожаному сиденью, поблёскивают под уличными фонарями, а зазубренные стеклянные зубья всё ещё цепляются за раму. Дождь промочил сиденье, пол, всё.

Ноутбук на пассажирском сиденье показывает интерьер заправки. Кофейный термос опрокинут, тёмная жидкость расползается по коврику лужей. Рядом с педалью тормоза лежит пистолет.

Послание ясно, как нож, проведённый по моему горлу.

Я забрал твой Кулак.

Руки начинают дрожать, не от страха, а от ярости. Такой, от которой зрение мерцает по краям. Тени густеют в лужах вокруг моих ботинок, отвечая на силу, что сворачивается под кожей, как дикое существо, натянувшее поводок.

Это Алый Палач? Или Винсент?

Так или иначе, это личное. Это послание, написанное насилием и отсутствием.

Я открываю незапертую дверь и наклоняюсь через сиденье, осторожно обходя стекло, остро осознавая, что кто-то может таиться за занавеской, ведущей в заднюю часть фургона.

Затаив дыхание, захлопываю крышку ноутбука. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь увидел меня на экране, если вдруг пройдёт мимо. Я забираю ноутбук и, хоть окно разбито, всё равно запираю двери.

Затем отступаю, вытаскиваю телефон онемевшими пальцами и пишу Эдди:

Его ответ приходит мгновенно:

Помощь. Какой толк от помощи, когда Алый Палач или Винсент уже забрал одного из моих?

— пишу я в ответ, и вопрос жжёт глаза, горло, нервы.

Дерьмо. Винсент только что вернулся после того, как спрятал где-то моего Кулака, разыгрывая обеспокоенного шерифа, пока его руки ещё мокры от крови Джеймса? Или это Алый Палач, а Винсент просто ещё одна фигура на доске, которую я всё ещё учусь читать?

Я заставляю себя вернуться в «Gas N’ Go». Флуоресцентные лампы слишком яркие, проходы слишком узкие. Каждая тень теперь кажется враждебной, кишащей злобой, которая не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к Папочке. Я хочу, чтобы он был здесь со мной. Хочу, чтобы Эдди и Джеймс тоже были здесь. Хочу не стоять за этой дерьмовой стойкой в этом дерьмовом городе, изображая приманку, пока мою свиту отлавливают одного за другим.

Телефон вибрирует.

Завтра. Как будто у Джеймса есть завтра. Как будто оно есть у кого-то из нас.

Сердце одновременно разбивается и несётся слишком быстро.

Через несколько минут подъезжает ничем не примечательная машина, и из неё выходит женщина лет под пятьдесят, с жёсткими, острыми глазами. Двигается она как коп или бывшая военная. Она подходит к заправке, держа руку возле бедра, взглядом скользит к белому фургону и по парковке.

Она входит на заправку и один раз кивает.

— Детектив Кроу меня прислал. Фамилия Ривера. Частная охрана.

— Вы не тот частный детектив, которого он обычно присылает, — мой голос звучит пусто.

— Не-а, — соглашается она и занимает позицию у журналов.

Она делает вид, что читает журнал «Time», но на самом деле сканирует, фиксирует — наготове.

Мне хочется сказать ей, что защита мне не нужна. Что я не какая-то беспомощная девчонка, работающая в слишком опасном городе. Но профессиональная часть моего мозга, та часть, что научилась думать как Королева, а не как жертва, знает: Эдди прав, что отправил кого-то меня нянчить.

Если Алый Палач или Винсент забрал Джеймса, я следующая в списке. Как и Эдди.

Стоп.

Эдди уже был мишенью. Его отстранили от службы из-за анонимной наводки с фотографиями, на которых он и его машина оказались возле дома Майкла Девлина в ту же ночь, когда мы с Джеймсом подбросили туда улики.

Алый Палач.

Методично бьёт по моей свите. Сначала Эдди, профессионально обезвреженный, хотя надолго это не сработало. Теперь Джеймс, мой физический щит. Изолирует меня. Одну за другой сдирает с меня защиты, чтобы подобраться достаточно близко и сделать меня своей следующей жертвой.

Мои руки сжимаются в кулаки на стойке. Лампы над головой мигают. Ривера резко вскидывает взгляд, потом смотрит на меня. Я заставляю дыхание замедлиться.

Остаток смены ползёт в мареве тлеющей ярости. Каждый покупатель — потенциальная угроза. Ривера остаётся неподвижной, как статуя, настороженная и рядом.

Часы наконец доползают до закрытия. Я запираю всё дрожащими руками, Ривера следует за мной к моей машине. Она едет за мной до дома на своей, паркуется у меня на подъездной дорожке и смотрит, как я отпираю входную дверь.

Дом понимает, что что-то не так, в тот миг, когда я переступаю порог.

Температура обрушивается. Дыхание туманится. Тени корчатся по углам, как живые существа, взбудораженные и голодные. Папочка проявляется раньше, чем я успеваю позвать его по имени, его облик сегодня почти твёрдый, потрескивает насилием. Глаза горят багровым, яркие, как угли, отражающие ярость, которую чувствую и я.

— Джеймс, — хрипит он, и слово выдирается откуда-то из глубины, первобытное. — Пропал.

— Да, — я стою в центре гостиной и позволяю всей тяжести этого обрушиться на меня. Больше никакого притворства. Больше никакой надежды на рациональное объяснение. — Думаю, его забрал Алый Палач. Я не знаю куда. Не знаю, жив ли он…

Я не могу закончить фразу. Не могу озвучить вероятность, что мой Кулак, мой жестокий, верный, прекрасный Кулак, уже может быть мёртв. Может быть разобран на части, превращён в откровение, которое, как считает Алый Палач, ему нужно мне показать.

Облик Папочки мерцает. Тени выстреливают, как хлысты, разбивая лампу на приставном столике, растрескивая штукатурку