Её монстры. Её корона - Холли Райан

class="p">Я продолжаю идти, через кабинет, через холл и наружу, в холодный ночной воздух, который после удушающего жара его ненависти ощущается как отпущение грехов.

Руки дрожат, когда отпираю машину и завожу двигатель. Я проезжаю три квартала, прежде чем мне приходится свернуть к обочине, потому что зрение плывёт, адреналин волнами обрушивается на организм.

Он знает. Возможно, не всё. Возможно, не полный масштаб того, что мы сделали, что сделала Сера. Но достаточно. Достаточно, чтобы нацелиться на неё. Достаточно, чтобы выступить против неё со всей тяжестью ярости отчаявшегося человека и любых ресурсов, к которым у него всё ещё есть доступ.

Я сижу там пять минут, дышу, возвращая себя в реальность. Потом достаю телефон и пишу Сере:

Оставляю машину на боковой улице в пяти кварталах от её дома. Прогулка пойдёт мне на пользу, сожжёт адреналин, поющий в венах, даст время подумать, как сказать ей, что Винсент что-то планирует. Что-то жестокое, что-то окончательное.

Когда наконец добираюсь до её улицы, Ривера дежурит снаружи в своей машине. Она кивает, когда я прохожу мимо, её острые глаза отслеживают мои движения. Я благодарен, что Сера не одна, ни внутри, ни снаружи.

Я стучу.

Сера открывает дверь почти сразу. Одного взгляда на моё лицо ей хватает, чтобы понять: что-то не так.

— Что случилось?

Я вхожу. Температура мгновенно падает, и монстр Серы проявляется раньше, чем я успеваю закрыть дверь. Тени сгущаются в углу, эти горящие угольные глаза устремлены на меня с нечеловеческой пристальностью, считывают язык моего тела, мой страх, мою ярость.

— Винсент знает о нас, — слова выходят сырыми, очищенными от притворства. — Или знает достаточно. Он скоро выступит против тебя.

Лицо Серы не меняется. Она просто закрывает дверь, запирает её и снова поворачивается ко мне с тем жутким спокойствием, которое надевает, когда всё совсем плохо.

— А его жена? — тихо спрашивает она.

— А что его жена? — моргаю я.

— Она в порядке? Он её не тронул?

— Сера, — я подхожу ближе, сжимая её плечи. — Я говорю тебе, что твой насильник планирует прийти за тобой, а ты спрашиваешь о его жене?

— Потому что она тоже женщина, — рука Серы поднимается, ложится мне на сердце, её прикосновение ледяное. — Потому что она в такой же опасности, как и я. Может, даже в большей, потому что она заперта с ним в том доме.

Я смотрю на неё. На эту сломанную, жестокую женщину, в которой больше сочувствия, чем заслуживает этот прогнивший мир.

— Я её не видел. Дом казался пустым, если не считать его. Но, Сера, его загнали в угол. Административный отпуск, расследование подбирается всё ближе, репутация разрушена. Ему больше нечего терять.

— Отчаявшиеся мужчины совершают ошибки, — медленно кивает Сера.

— Отчаявшиеся мужчины ещё и сжигают всё дотла, — я встречаюсь с ней взглядом, мне нужно, чтобы она поняла серьёзность. — Он угрожал именно тебе. Не просто расплывчатые угрозы. Он сказал мне прямо, что собирается сделать. Я не буду это повторять, но… он имел в виду каждое слово.

Облик её монстра за её спиной яростно мерцает. Температура падает ещё на градусов пять. Мороз расползается по окнам спиральными узорами.

Но Сера даже не вздрагивает.

— Он тебе тоже угрожал?

— Это неважно.

— Для меня важно.

Я накрываю её руку своей там, где она лежит у меня на сердце.

— Он знает, что я как-то замешан. Знает, что кто-то организует его падение, и подозревает, что я часть этого. Но он сосредоточен на тебе. Ты центр его ярости. Он знает, или думает, что знает, что ты архитектор его разрушения.

— Хорошо, — она отступает, её глаза вспыхивают той нечеловеческой тьмой, тени кружатся в радужках. — Я буду готова.

— Сера…

— Нет, — её голос — сталь. — Сейчас у нас есть проблемы серьёзнее, чем истерика Винсента Хэрроу. Мне нужно знать всё, что ты знаешь об Алом Палаче. Где он может держать Джеймса. Всё.

Уверенность в её голосе должна бы меня пугать. Холодный расчёт. Готовность поставить месть и спасение выше собственной безопасности.

Вместо этого она стабилизирует что-то сломанное у меня в груди.

Я достаю телефон и смахиваю к делу, которое уже загрузил на него. Это против протокола, но и многое из того, что я делал в последнее время, тоже.

— Ладно. Я покажу тебе всё.

Мы переходим к кухонному столу. Её монстр следует за нами, его облик нависает у края комнаты, как грозовая туча, молчаливый, но присутствующий, слушающий.

— У Алого Палача семь подтверждённых жертв за последние восемнадцать месяцев, все женщины от двадцати до тридцати пяти. Паттерн устойчивый: жертвы недавно пережили серьёзные перемены в жизни. Новые имена, новые города, уход из брака, смена религии, отказ от лекарств. Женщины в переходном состоянии. Женщины, изобретающие себя заново.

Челюсть Серы напрягается.

— Женщины, которые прячутся, и некоторые из них ждут момента, чтобы броситься в атаку.

— Именно, — нажимаю на фотографию жертвы. — Для каждой жертвы одна и та же методика. Он их связывает. Здесь видны следы от пут на запястьях и лодыжках, иногда на шее. Обычно верёвка, иногда пластиковые стяжки. Но он осторожен. Путы достаточно тугие, чтобы контролировать, но расположены так, чтобы избежать серьёзного повреждения артерий, пока он не будет готов.

Я открываю фотографии запястий Мелиссы Холлоуэй, жертвы, которую Сера нашла у себя в подвале. Синяки глубокие, фиолетовые, почти чёрные, обхватывают её тонкие кости, как гротескные украшения.

— Непосредственная причина смерти бывает разной, но это всегда долго. Никогда быстро. Его не интересует эффективность, он хочет, чтобы они как можно дольше оставались в сознании и всё понимали. Удушение встречается часто, но медленное. Ручное, собственными руками для самого убийства. Он хочет чувствовать, как они уходят. У некоторых жертв есть признаки асфиксии: пластиковые пакеты, подушки. Одну утопили в ванне, снова и снова удерживая под водой, пока она больше не смогла сопротивляться.

Лицо Серы остаётся бесстрастным, но пальцы сжимаются в кулаки на столе.

— Сексуального насилия никогда нет, — продолжаю я. — Никаких травм гениталий, никаких признаков изнасилования или сексуального контакта. Дело не во власти через осквернение. Во всяком случае, не в такой. Это о чём-то другом. О контроле, да, но контроле философском. Он видит себя художником, раскрывающим правду.

Я смахиваю к другому набору фотографий.

— После смерти он их позирует. Всегда тщательно, всегда с намерением. На коленях, в молитве, с мёртвой, обожжённой розой в сложенных руках. Положение для него важно. Это часть послания.

— И ногти, — тихо говорит Сера, не отрывая взгляда от крупного плана ярко-красных ногтей на