Её монстры. Её корона - Холли Райан

непрерывные, приглушённые его членом, слёзы текут из уголков глаз, пока я пытаюсь продолжать дышать, продолжать сосать его, а ощущения накатывают на меня волнами.

— Кончи, — рычит Папочка, низко и собственнически.

Его приказ, соединённый с безжалостным натиском теней внутри меня и на моём клиторе, оказывается слишком сильным. Пружина срывается.

Оргазм разрывает меня, яростный и всепоглощающий. Спина выгибается, бёдра сжимаются вокруг теней, вторгшихся в меня, киска дико пульсирует вокруг щупалец, трахающих меня так глубоко. Беззвучный крик вырывается из горла вокруг его члена, когда глаза закатываются.

Удовольствие, раскалённое добела и сокрушительное, заливает каждое нервное окончание. Оно бесконечно, волна за волной экстаза крадут моё дыхание, мысли, всё, кроме ощущения, что мной полностью владеют, что я полностью заполнена, полностью его.

Дрожь всё ещё сотрясает тело, когда он рычит, и его бёдра в последний раз резко подаются вперёд. Он вталкивает себя глубоко мне в горло, когда кончает. Горяче-холодные струи спермы заливают мой рот, густые и солёные. Он удерживает меня так, насаженную, пока изливается мне в горло, стонет моё имя, как проклятие.

Когда последние толчки стихают, я жадно сглатываю, выжимая его член языком, пока он не содрогается и не отстраняется, оставляя меня задыхающейся, со слюной и спермой, скользящими по подбородку.

Тени медленно втягиваются из пространства между моих ног, оставляя мучительно пустой и дрожащей. Его руки всё ещё собственнически запутаны в моих волосах, пока он смотрит на меня сверху вниз, распластанную на полу, разбитую и тяжело дышащую. В его горящих глазах, дикое удовлетворение.

— Моя, — хрипит он, и слово эхом отдаётся в тихом доме, в самих моих костях.

Я смотрю на него снизу вверх, тяжело дыша, вкус его всё ещё на языке, фантомные отголоски теней всё ещё покалывают внутри. Страх, ожидание, беспомощная ярость из-за Джеймса… Всё это до сих пор здесь.

Но в этот миг, похороненное под отголосками удовольствия и холодной, собственнической уверенностью притязания моего Теневого Папочки, оно кажется достаточно далёким, чтобы разум немного прояснился.

Я принадлежу чему-то могущественному. Тому, кто разорвёт мир на части, чтобы удержать своё.

— Твоя, — шепчу в ответ.

Я отстраняюсь от него и подхожу к окну, моё отражение заставляет сердце сбиться. Масляно-чёрная сперма пятнает мой подбородок и шею, и высохшие дорожки слёз на щеках того же цвета. Мои глаза — чёрные пустоты, смотрящие в ночь.

Я выгляжу испорченной своими грехами и желаниями.

Я выгляжу как Королева Монстров.

ГЛАВА 15

СЕРА

С Риверой что-то не так.

Позже той же ночью я стою у окна гостиной, кофе с виски остывает в руке, и смотрю на её машину, припаркованную на подъездной дорожке. Она не двигалась уже больше минуты. Ни смены позы. Ни взгляда на телефон. Даже свечения экрана, освещающего её лицо через лобовое стекло.

Просто… неподвижность. Возможно, она уснула, но это кажется не совсем верным.

Неправильность ползёт по позвоночнику, как ледяная вода, каждый позвонок считывает угрозу.

— Папочка? — ставлю кружку на подоконник.

Он уже материализуется, тени сгущаются у входной двери. Его угольные глаза вспыхивают ярче, пока он смотрит на меня, чувствуя то, что чувствую я.

— Опасность, — хрипит он, и слово вибрирует в половицах.

— Ты не почувствовал это раньше, как тогда, когда Алый Палач ждал в моей машине? — спрашиваю я.

Он начинает беспокойно вибрировать. Я воспринимаю это как «нет».

Я тянусь к телефону, чтобы позвонить Эдди, когда движение задевает периферию зрения.

Что-то тёмное, что-то, спотыкаясь, пересекает мой газон со стороны улицы.

Фигура, которая движется неправильно, шатается, падает вперёд на ладони и колени, волочит себя по мокрой траве с решимостью, граничащей с отчаянием.

Она валится в трёх метрах от моего крыльца и замирает.

У меня останавливается дыхание.

Даже в темноте, даже с такого расстояния, я знаю эту фигуру. Знаю эти широкие плечи, саму его огромность, то, как его тело занимает пространство.

— Джеймс.

Слово выходит сдавленным, неверящим. Я уже двигаюсь, хватаю пистолет с кофейного столика, где держала его с тех пор, как вернулась домой, телефон зажат в другой руке.

Папочка преграждает дверь раньше, чем я успеваю до неё дойти, его форма становится полностью плотной, неподвижной, как камень.

— НЕТ.

— Отойди, — пытаюсь протиснуться мимо него.

Это как пытаться сдвинуть гору.

— Ловушка, — его теневые руки сжимают мои плечи, холодные до ожога. — Сера. Ловушка.

— Мне похуй! — я вырываюсь из его хватки, паника царапает горло изнутри. — Это Джеймс там! Он ранен! Я ему нужна!

— Приманка, — голос Папочки сотрясает дом едва сдерживаемой яростью и страхом.

— ОТОЙДИ! — слова вырываются из меня, дикие и отчаянные.

Тени под моей кожей вырываются наружу. Они хлещут к нему, как щупальца.

Я бью его локтем в бок по пути к двери. Это как ударить дым, но, должно быть, в этом достаточно адреналина и моих кишащих теней, потому что он мерцает, на долю секунды теряет целостность, ровно настолько, чтобы я вырвалась, распахнула дверь и пересекла порог, выйдя в холодный ночной воздух, куда он не может последовать, где Печать держит его связанным, как бы он ни ярился.

— СЕРА! — его рёв летит мне вслед, сотрясая фундамент дома, заставляя окна дребезжать, — звук чистой муки.

Но я уже бегу вниз по ступеням крыльца, ботинки врезаются в мокрую траву. Земля скользкая и холодная, и я дважды едва не теряю равновесие, пока мчусь к рухнувшей фигуре.

Джеймс лежит на боку, лицом вниз в траве, одна рука вытянута к дому, словно он пытался доползти и у него кончились силы.

— Джеймс! — падаю на колени рядом, штаны тут же промокают насквозь. Бросаю пистолет и телефон на землю и дрожащими руками переворачиваю его. — О боже. О боже, Джеймс.

Его тело — руины.

Кровь покрывает каждый сантиметр. Один глаз полностью заплыл, плоть вокруг него фиолетово-чёрная и вздутая. Второй глаз находит меня сквозь марево, стеклянный и расфокусированный.

Дыхание вырывается из него влажными, мучительными рывками. Слишком громко. Слишком медленно. Звук человека, чьи лёгкие, возможно, наполняются кровью.

Но он жив.

Он жив.

— Я держу тебя, — мои руки зависают над ним, не зная, куда прикоснуться, где безопасно, где я не причиню ещё больше вреда.

Его рубашка и штаны изодраны, свисают кровавыми лохмотьями. Под тканью, ещё больше крови, свежей, сочащейся из вырезанных узоров на груди, животе, руках и ногах.

Я смотрю на машину Риверы, на единственного человека, который должен быть подмогой.

— РИВЕРА! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!

Она не двигается.

С этого угла, в свете, льющемся из моей