Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Я же просил, Элария, — произносит он после паузы, голос его дрожит, будто ему самому трудно поверить в случившееся. — Просил тебя бежать. Я все подготовил, все устроил. Зачем ты осталась? Зачем пошла его искать?

Я отвожу взгляд, смотрю на стену, на камень, пытаюсь найти хоть одно простое объяснение. Не нахожу. Не знаю, как сказать Эзару. Он никогда не поймет, что Адарис стал для меня больше, чем просто человек, которому я должна была служить. Брат смотрит на мир, как отец — через силу, через поступки, для него признаться в чувствах все равно что признать поражение. Я не могу говорить с ним об этом, потому что он не примет, не поймет, не простит, а сейчас я слишком устала, чтобы снова оправдываться.

К моему облегчению, Эзар не настаивает, он сейчас слишком зациклен на собственном поражении. Я вижу, как он упрямо смотрит в одну точку, сжимая губы так, что его лицо становится еще жестче, будто он старается не дать себе сломаться у меня на глазах.

— Все пошло не по плану, — говорит он, и впервые я слышу, как в его голосе проскальзывает что-то ломкое, — все рухнуло, Элария. Мы проиграли. Я… я проиграл, понимаешь? Думал, что смогу повернуть все по-своему, обмануть их, вытащить тебя и себя, сделать хоть что-то правильно. А теперь ты сидишь здесь, в темнице, и все это из-за меня.

Он откидывается к стене, закрывая глаза, будто не хочет смотреть ни на меня, ни на решетку, ни на весь этот мрак вокруг.

— А где отец? — спрашиваю я, смотря на то как он морщится, будто я ударила его этим вопросом.

— Отец… он предал меня, Элария. Я не понял сразу, надеялся до последнего. Но он выдал все. Рассказал обо мне, о планах, о бунте.

Конечно… Отец не мог поступить по другому. Я всегда знала, что он верен людям до глубины костей, что для него нет ничего важнее долга, который он сам себе придумал. Арвель всю жизнь отдал служению, мог пожертвовать любым удобством, готов был отдать последнюю рубашку, лишь бы остаться в глазах всех безупречным. Но чтобы вот так — прямо и просто предать собственного сына? Мне трудно поверить, что он способен на это, хотя, если честно, удивляться нечему. Наверное, он испугался, что Эзар не остановится, что действительно решится довести все до конца, и решил показать всем, что не поддерживает его, что отрекается заранее, чтобы самому не утонуть вместе с нами. Может быть, он думал, что так спасет себя, свое имя, свою власть, что, предав нас, сохранит то, что построил за всю жизнь. Но выходит, ради этого он был готов отказаться от родного сына. В его мире чувства всегда были чем-то лишним, мешающим идти вперед, и, наверное, он даже не видит в этом поступке ничего страшного — просто сделал то, что считал нужным, как делал всегда.

Я долго молчу, пытаюсь понять, осталось ли у меня хоть что-то, чему можно удивляться или злиться, но все равно спрашиваю первое, что приходит в голову.

— А где остальные? Ты видел что-нибудь, знаешь, что с Адарисом или с Дарианом?

Эзар качает головой.

— Нет. Дояна вывела их из дворца почти сразу, как только пошла суматоха. Скорее всего, держат где-то отдельно, может, в безопасном месте, где никто не найдет, пока все не уляжется.

Я смотрю на Эзара и понимаю, что должна была бы злиться на него, сказать ему в лицо, что если бы не его бунт, я бы сейчас не сидела в этой клетке, что если бы не его планы, все было бы иначе. Дариан не знает, что я здесь, он будет злиться, когда узнает, что меня схватили, а, может быть, решит, что я тоже в этом замешана. Видимо, сейчас по всему замку ловят эридов и сажают сюда, потому что все, что произошло — это вина Эзара.

Брат подтягивается ко мне чуть ближе, будто собирается что-то сказать. Его рука невольно касается моих пальцев, но тут же отдергивает ее.

— Ты ледяная, Элария. Тебе холодно?

Я отвожу взгляд, кутаюсь в себя, пытаюсь согреть руки, но пальцы все равно не слушаются.

— Я, наверное, долго лежала на полу, — отвечаю просто, стараюсь не показывать, как во мне все сжимается от холода, — тут стены сырые и одежда вся промокла.

Он молча снимает с себя сюртук, аккуратно накидывает мне на плечи, поправляя воротник так, чтобы ткань закрыла шею, и садится рядом, будто своим теплом может хоть немного прогнать этот лед, который теперь живет во мне.

— Помнишь Марека? — спрашиваю я неожиданно, кутаясь в его сюртук и согреваясь под его тяжелой тканью.

Эзар поворачивает голову, щуря глаза, будто вспоминает.

— Того… плотника, которого отец назначил тебе в детстве? В таверне вроде жил, в маленькой комнате на чердаке.

Я киваю, тепло в груди от этого воспоминания едва заметно шевелится.

— Адарис выводил меня на рынок, на праздник. Я увидела Марека там, он играл на виели.

— Почему-то не удивлен, — говорит он, чуть кривя губы, и в голосе появляется что-то мягкое, чего я от него давно не слышала. — Это так на тебя похоже, Элария. Рисковать своей жизнью, своим положением из-за мимолетной возможности почувствовать себя человеком, а не эридой.

— Это была не моя идея, — я чуть качаю головой, уголки губ непроизвольно поднимаются. — Все придумал Адарис, он хотел сделать сюрприз. И я не жалею ни о чем. Это был один из немногих дней, когда я чувствовала себя свободной. Неужели тебе никогда не хотелось просто забыть обо всем и жить для себя, хоть немного?

— Хотел, — отвечает он твердо и упрямо. — И мой поступок как нельзя лучше говорит об этом. Только, в отличие от тебя, я делал это не только ради себя. Я хотел свободы не для одного дня, а для всех эридов, чтобы нас больше никто не ставил на второе место, чтобы мы сами решали, как нам жить.

Он опускает голову, пальцы нервно сжимаются на колене, в лице появляется напряжение, будто его слова ранят его самого сильнее, чем могли бы ранить меня.

— Нет, Эзар. Ты хотел не свободы, ты хотел, чтобы люди были под нами. А это совсем не одно и то же. Ты решился на это