Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

на камень, на белые лепестки, на лицо Дариана в гробу. Его черты спокойные, слишком спокойные, кожа бледная, как будто он просто устал и уснул. Волосы аккуратно уложены, губы сомкнуты. В груди что‑то сжимается, но еще не до конца, будто сознание не хочет принимать увиденное.

Я подхожу почти вплотную, всматриваюсь внимательнее. Сердце начинает биться быстрее, потому что, что‑то не сходится. И в этот момент внутри все обрывается.

Потому, что это не Дариан.

Это Адарис.

Мир рушится в один миг, как будто камень под ногами треснул и ушел в бездну. Я отшатываюсь, но ноги не держат, колени подкашиваются, и я падаю на холодный пол склепа, ладони шлепаются о камень, царапая кожу. Нет… нет, нет, нет. Это не может быть он. Не он. Глаза жжет, зрение плывет, но я моргаю, впиваясь взглядом в лицо в гробу, и каждая черта — его. Те же скулы, те же губы, которые я целовала, те же волосы, которые я перебирала пальцами в те редкие моменты, когда мир казался нашим. Но теперь они неподвижны, мертвы, как и все вокруг.

— Адарис… — шепчу я, и голос срывается в хрип. — Нет, пожалуйста, нет… Проснись. Это шутка, да? Это… это не ты. Не может быть.

Я ползу ближе, цепляясь за край гроба, пальцы скользят по холодному камню. Дотрагиваюсь до его руки, она ледяная и безжизненная, как и весь камень во круг. Внутри все корчится, боль такая острая, что кажется, вот-вот разорвет сердце на куски. Почему? Как? Он был жив, когда я уходила, связанный, но живой, и я сделала все, чтобы спасти его — произнесла те слова, прошла через этот ад с Дарианом, предала себя ради него. А теперь… теперь он лежит здесь, в этом проклятом склепе, и запах дыма от недавней церемонии душит меня, смешиваясь с запахом земли и цветов, которые кажутся насмешкой над смертью.

Я провожу пальцами по его губам, по шее, задерживаюсь там, где раньше чувствовала пульс. Там пусто. Совсем. И от этого внутри будто что‑то ломается окончательно.

— Нет… — качаю головой, глядя на него, отказываясь верить. — Нет, ты просто спишь. Они что то сделали. Ты просто замерз.

Смотрю на его лицо. Такое спокойное, будто он просто устал и решил закрыть глаза. Это не может быть правдой. Почему он. Почему сейчас, когда я только начала понимать, что он для меня значит. Только допустила мысль, что это может быть… тем самым чувством, о котором люди поют в песнях. Он стал для меня опорой, рядом с ним я переставала быть только эридой. И теперь, когда его нет, кажется, что вместе с ним исчезла и эта часть меня.

Грудь начинает дрожать от странного напряжения, которого раньше не было. В глазах становится влажно, и я моргаю, пытаясь понять, что происходит. Моргаю еще раз, сильнее. Зрение расплывается, мир вокруг становится мутным, будто кто‑то налил воду прямо внутрь меня.

Это нелепо. Этого не должно быть.

Я снова смотрю на него, и в этот момент по моей щеке скатывается капля. Она проходит по коже, оставляя за собой тонкий след, и я застываю, едва дыша, Но слеза катится дальше, срывается с подбородка и падает ему лоб.

Мне всегда говорили, что эриды не плачут, что слезы для нас невозможны, но сейчас по щеке ползет вторая капля, она срывается и падает на его губы, оставляя на них крошечный влажный след. Я шепотом повторяю ему все то, что никогда не говорила раньше: что мне жаль, что мне страшно, что я не хотела отпускать его вот так, и что теперь, когда его нет, я не знаю, как жить дальше, куда идти и что делать.

В это время за спиной раздаются шаги, сначала глухие и нерешительные, потом более уверенные, но я не оборачиваюсь. Пусть войдет кто угодно, это ничего не изменит.

— Он сражался до конца, — произносит Дариан, и я знаю, что это он, даже не видя лица. — Он рвался к тебе, Элария, до последнего держался только ради тебя. А в последние минуты… он так ненавидел меня. Я видел это по его глазам.

Я долго молчу, не отпуская руку Адариса, смотрю на его закрытые веки, глажу пальцами по линии скулы. Мне не хочется отвечать, не хочется вообще прерывать эту тишину, где осталась только я и он.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. — Чтобы я чувствовала вину? Чтобы добавить мне боли? Или ты сам не знаешь, что делать с этим знанием?

— Я просто хочу, чтобы ты знала, как все было на самом деле, — выдыхает Дариан с ноткой грусти. — Думаю, ты имеешь право знать это. Ведь я очень хорошо помню тот момент, Элария. Помню, как вонзил меч в собственного брата.

Я резко оборачиваюсь, все внутри вспыхивает, словно только сейчас понимаю, что он сказал. Смотрю на него — он стоит в проходе, на плечах темный плащ, капюшон закрывает часть лица.

— Ты… — слова вырываются сами, голос дрожит, но злость пробивается сквозь каждое слово. — Ты убил Адариса? Своего брата? Ты вонзил меч в него? Почему?

— Тише, Элария, — он плавно вскидывает руку, будто ловит мой крик в воздухе, — Ты ведь не хочешь лишних проблем. Поверь, их у тебя и так достаточно. Не зарывай себя еще глубже. Я не хочу, чтобы тебе было больнее.

От его ровного тона внутри все содрогается, но страх отступает, оставляя только жгучее желание знать правду.

— Зачем? — спрашиваю я, отходя от гроба. — Что происходит?

— А ты еще не догадалась? Ты ведь умная девушка, Элария. Я знаю это. Ведь сам проверил тебя еще на обряде избрания.

Он стоит передо мной, и разум цепляется за старый образ, за того Дариана, которого знала раньше, доброго, мягкого, говорящего правильные слова, смотрящего так, будто всегда понимает и сочувствует. Я пытаюсь почувствовать его, так же как раньше, уловить хотя бы слабое движение имфириона, но не могу услышать его, словно между мной и им стоит плотная стена, через которую не проходит ни страх, ни вина, ни что-либо еще. Это напрягает, потому что я должна чувствовать его, должна ощущать хотя бы отголосок, а вместо этого от него веет тишиной.

— Почему я не чувствую тебя? — спрашиваю, вглядываясь в его лицо.

Дариан медленно поднимает руку, и я замечаю