Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— С тобой все пошло не по плану, — произносит он, отводя взгляд в сторону, где снаружи снег ложится на купол нивелии тонким ровным слоем. — Я не собирался сливаться ни с кем. Никогда. Но Дояна и Хелмар… они не оставили выбора. Я хотел их устранить, но Адарис отказался помогать. В той комнате они зажали меня и не оставили выбора.

Он делает паузу, пальцы скользят по серебряному кольцу с черным камнем, словно проверяет на месте ли оно.

— Теперь ты слитая со мной хладница, но пока у меня есть это кольцо, и ты не касаешься меня — связь между нами не действует. Ты не сможешь влиять на мои решения. Я сам выбираю, что чувствовать и когда.

— Ты понимаешь, что делаешь? Я ведь теперь не могу… — выдыхаю, потому, что голос дрожит. — Не могу брать имфирион у других людей, потому что не чувствую их совсем. Это значит, что ты… ты обрекаешь меня на смерть, Дариан.

Я смотрю ему в лицо, надеясь увидеть хоть тень сожаления, но он только чуть морщится, сдерживая волнение, которое почти проскальзывает в глазах.

— Ты всегда была слишком проницательной, — он опускает взгляд, продолжая вертеть кольцо, будто это единственное, что ему сейчас действительно важно. — Ты права, Элария. Ты не сможешь больше брать имфирион у других людей. После обряда слияния это невозможно, и я знал, на что тебя обрекаю. Может, мне и жаль тебя по‑человечески, но ты сама видишь — прежний порядок должен уйти. Ты должна принять свою участь достойно, так же, как это сделал Адарис. Вы оба станете теми, кто разрубит цепь, на которой держался наш мир все эти годы. Такова моя справедливость.

— Справедливость? Ты говоришь о справедливости, когда вокруг тебя умирают эриды. Ты убил Амелию, Кору, Далию, и Виена едва осталась жива. Сколько еще имен ты можешь перечислить спокойно? — я делаю шаг вперед, сокращая расстояние.

Он чуть выпрямляется, по прежнему крутя на пальце кольцо.

— Эти смерти были неизбежны, — отвечает он ровно, поднимая на меня глаза. — Любой перелом требует жертв. Я не наслаждался этим. Я делал то, что было нужно, — его голос остается спокойным, будто речь идет о законах, а не о людях.

— А Адарис? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Ты предлагал ему союз, говорил о мире между вами, о том, что трон может быть общим, а потом вонзил меч ему в спину. Его смерть тоже была нужна? Это тоже часть твоей справедливости?

— Ты слишком наивная, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же твердость. — Адарису я предлагал союз не потому, что верил в него. Все это время я позволял вам оставаться в живых, потому что вы были мне нужны.

Я делаю еще один шаг, почти вплотную, и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он увидел, как сильно я дрожу от злости и непонимания.

— Для чего? — спрашиваю резко. — Для чего мы должны были оставаться в живых? Для чего ты позволял нам жить, если все равно собирался убить?

Дариан перестает вертеть кольцо. Пальцы замирают на черном камне. Он поднимает взгляд, и в нем нет ни тени сожаления — только спокойная, почти равнодушная уверенность.

— Скоро ты обо всем узнаешь, — отвечает он тихо, но в каждом слове сквозит что-то окончательное. — И когда узнаешь… ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней, Элария. Благо они будут недолгими.

* * *

Еще недавно я шла по улицам Веларрона с Адарисом. Тогда город был полон жизни — люди пели, кто-то показывал фокусы, дети в масках бегали впереди, из лавок доносились пряные запахи. Хладницы спокойно проходили по рынку, касались ладонями плеч, и даже самые мрачные лица в этот день становились чуть мягче.

Теперь все другое. Снег срывается с неба маленькими колючими хлопьями, задевает лицо и тает на коже, но в этом холоде нет ничего чистого. Дома закрыты, уличные сцены пусты, над рынком развевается черный флаг, а на углу стража отгоняет людей, не давая собираться в группы.

Я еду верхом на сером коне, а позади, на одном седле со мной сидит Дариан, и его рука облаченная в перчатку, тяжело лежит у меня на поясе. Все взгляды направлены на нас, люди толпятся у обочин, кто-то пытается дотронуться до нашей одежды, кто-то шепчет молитвы.

— Это чудо… — выдыхает женщина, вытягивая шею. — Я сама видела, как его несли в гробу, видела, как опускали в склеп! Как он… как он вернулся?

Ее голос дрожит, и я вижу, как она прижимает руку к груди, будто боится, что сердце выскочит. Рядом с ней старик в потрепанном плаще кланяется так низко, что едва не падает в снег. Дети, которые еще недавно бегали по улицам в белых плащах, теперь стоят молча, широко раскрыв глаза.

И только теперь до меня доходит, что именно сделал Дариан. Этот безумный принц со своей проклятой совестью разыграл собственную смерть. Он заставил всех поверить, что погиб, показав тело мертвого брата, а люди, которые никогда не знали Адариса, приняли его за своего короля.

После той ночи, когда вспыхнул бунт, прошло пять дней. В ту же ночь Дариан надел корону. Еще через два дня по городу ударили колокола, объявляя о смерти короля. А потом его тело провезли по улицам Веларрона. Гроб открывали, показывали лицо, люди плакали и верили. Они были уверены, что их король мертв. И теперь тот, кого они оплакали, едет живым по тем же улицам, а я чувствую, как пальцы на моем поясе сжимаются крепче, словно он готов удержать меня, если правда вырвется наружу.

Голосов становится все больше, люди жмутся друг к другу. Кто-то плачет, кто-то смеется, будто сошел с ума. Дети забираются на перила, чтобы разглядеть воскресшего короля ближе. Те, кто еще недавно смотрел на эридов с почтением, теперь смотрят на меня с ужасом и благоговением, будто моя близость к Дариану — часть этого чуда.

— Ты рада, Элария? — его голос звучит тихо, почти ласково, прямо у моего уха, и я чувствую, как его губы чуть изгибаются в улыбке. — Сегодня столько внимания к тебе. Скоро все будут повторять твое имя вместе с моим. Ты войдешь в историю, как я и обещал. Разве