Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

Я медленно поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на поясе, и смотрю прямо в глаза, которые смотрят на меня с той же мягкостью, что и тогда, в тронном зале. Пальцы мои стискивают поводья так крепко, что кожа на костяшках белеет, а в груди все сжимается от этой его «заботы». Он спрашивает, рада ли я, словно я должна испытывать именно это чувство после того, как он отнял у меня все.

— Ты подлец, — произношу я, не отрываясь от его глаз. — Ты убил Адариса ради этого момента? Чтобы все смотрели на тебя как на чудо? Чтобы каждый видел в тебе воскресшего? Ради этого ты устроил весь этот ужас?

Он чуть прищуривается, как будто мои слова всего лишь легкий ветер, который он привык игнорировать.

— Не стоит так остро переживать, Элария, — отвечает он, почти дружелюбно. — История всегда пишется кровью и ложью. Я сделал то, что должен был. И теперь, хочешь ты того или нет, ты часть этого чуда вместе со мной. И если хочешь знать правду… Я действительно любил своего брата, и мне очень жаль, что мне пришлось убить его. Но его смерть не будет напрасной. Люди получат надежду.

— Ты называешь это надеждой, когда люди смотрят на тебя, словно на чудо? Когда для тебя смерть родного брата — просто часть спектакля, декорация в твоей великой пьесе? Ты убил Адариса, показал его тело как свое, заставил весь Веларрон рыдать над ним, а теперь едешь здесь, живой, и ждешь, что я назову это надеждой? Это не надежда, Дариан. Это безумие.

— Люди по своей природе всегда нуждаются в надежде, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же ровная уверенность, будто он говорит о погоде, а не о крови. — Даже если ее приходится лепить из лживых догадок и сказок, даже если она построена на иллюзии — они все равно потянутся к ней, потому что без надежды жить невыносимо. Я слепил свою — из смерти и воскрешения, из чуда, которого не было, и она станет той самой легендой, которую будут рассказывать детям у костров и писать в хрониках.

— И как ты объяснишь им свое воскрешение? Причем тут я?

Люди продолжают кричать его имя, бросать цветы, кто-то плачет, кто-то смеется, и я смотрю на этот живой поток веры, и понимаю, что сегодня весь город празднует не возвращение короля, а победу самой большой лжи, какую только мог выдумать человек.

Дариан не отвечает, только крепче держит поводья, когда мы въезжаем в центр площади. Люди расступаются, стража разгоняет толпу, и вдруг становится тихо — так тихо, что слышно, как снег шуршит под копытами лошади. Впереди, прямо под мраморным обелиском, я замечаю фигуру, связанную по рукам и ногам, и в следующий миг понимаю, что это Эзар. Он стоит на коленях, опустив голову, белые волосы спутались, на лице кровь и грязь. Сердце сразу обрывается: что, если Дариан сейчас… он хочет казнить его? На глазах у всех?

Дариан резко останавливает коня. Стража выстраивается полукругом, отгоняя людей от центра, и теперь вся площадь обращена только к нему. Он медленно обводит взглядом толпу, поднимая руку, привлекая внимание, хотя все лица и так обращены к нам.

Мне хочется дернуться, хочется слезть с этого седла и броситься к Эзару, потому что все тело чувствует, что сейчас произойдет что-то, что невозможно будет изменить. Рука Дариана на моей талии напрягается, будто чувствует мое сопротивление и я понимаю, что сейчас мы на виду у всего города и я не смогу ничего изменить, не смогу остановить то, что задумал он.

— Народ Веларрона! — его звонкий голос разносится по всей площади. — немногие знают, что в ночь праздника Серебряной Тени, прямо на балу в центре дворца, этот эрид, Эзар Дарр, осмелился поднять восстание против людей. Он и его приспешники ворвались в зал, сея хаос и смерть, они убивали невинных, чтобы захватить власть, чтобы сделать нас рабами их холода, их безжалостности.

По площади прокатывается глухой шепот, наполненный удивлением. Кто-то прячет лицо, кто-то, наоборот, тянет шею, чтобы рассмотреть Эзара ближе. Они не могут принять, что эрид поднял руку на человека.

— Да, те, кому мы доверяли больше всех, — продолжает Дариан за моей спиной, — оказались готовы предать нас, ради мнимого желания оказаться выше, сильнее, важнее. Они жили среди нас, пользовались нашим доверием, занимали самые почетные места в залах Совета, входили в дома, а в решающий момент подняли руку против тех, кто всегда принимал их как своих. В тот день пролилась кровь. В тот день был убит я, ваш король.

В толпе гул нарастает, люди начинают перешептываться все громче.

— Не может быть…

— Эриды всегда были верны…

— Он же был уважаемым…

Еще минута, и в этом шепоте уже звучит паника.

— Убили короля…

— Всегда знал, что этим эридам доверять нельзя!

— Казнить его!

Я дергаюсь в седле, но рука Дариана мгновенно сжимается на моем поясе, не давая повернуться.

— Веди себя послушно, Элария, — шепчет он предупреждающе.

Я замираю, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвется, и толпа вокруг уже не шепчет — она рычит, их гнев нарастает, как волна, готовая смыть все на пути.

— Казнить его!

— Сжечь!

— Они все такие! Подлые эриды!

Я вижу, как несколько стражников оттесняют людей назад, но это уже не помогает. Волна накатывает ближе. Кто-то кидает камень — он пролетает мимо, ударяясь о стену за спиной Эзара. Потом еще один и еще. Камни начинают сыпаться чаще, и я понимаю, что сейчас они сорвутся с места. Сейчас они разорвут его.

— Остановитесь! — кричу я, но голос тонет в этом реве, и Дариан тут же наклоняется ко мне, губы почти касаются моего уха.

— Молчи, — шипит он тихо, больно сжимая ткань на моем поясе. — Еще одно слово и я дам знак прикончить твоего брата и его смерть будет на твоей совести.

Я вижу, как очередной камень попадает Эзару в висок. Он дергается, кровь течет по лицу, смешиваясь с грязью и снегом. Толпа уже не просто кричит — она надвигается, люди лезут вперед, стражники еле сдерживают их щитами, и я понимаю, что еще секунда и они прорвутся.

— Дариан. Останови