В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Ровно до тех пор, пока тело не почуяло то, чего еще не осознал разум.

Интуиция вопит: «Беги!» — стоило зданию ресторана показаться впереди, как внутренний голос, умолявший остаться дома, снова поднял голову. Я гнала гнетущее предчувствие всю вторую половину дня, но теперь, подходя и замечая Калеба (брат явно дожидается на входе лишь из вежливости, чтобы хоть один вечер не казаться придурком), я иду вперед с таким чувством, будто шагаю на собственный эшафот.

Пальцы в руке Маттео начинает бить мелкая дрожь, ноги подкашиваются, а ткань костюма-двойки предательски подрагивает в такт колотящемуся сердцу. Видимо, скрыть панику оказалось не так просто: Калеб хмурится, и взгляд начинает метаться от меня к Маттео и обратно.

— Птичка? — настораживается Маттео, сбавляя шаг.

Робко взглянув на него, я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком.

— Сама не знаю, отчего так разнервничалась.

Ничуть не смутившись пристального взгляда брата, Маттео останавливается и, склонившись, целует меня в макушку.

— Заходить внутрь совершенно не обязательно. Можем погулять вокруг здания, пока ты не успокоишься, или отменить ужин. Уверен, ребята поймут.

Потянувшись свободной рукой к его талии в надежде, что чужая непоколебимость придаст точку опоры, я качаю головой.

— Нет, нельзя отменять, когда все уже нарядились и ждут. Так поступать слишком жестоко.

— Иногда нужно выбирать себя.

— Только не сейчас. Станет еще паршивее.

Превозмогая назойливый гул в груди, словно там поселился пчелиный рой, я заставляю себя сделать глубокий вдох, запрокидываю голову и выдавливаю натянутую улыбку, побуждая нас идти дальше. Тревогу с его лица это не стирает, но мы все же возобновляем путь к ресторану. Однако стоило Маттео выругаться, как я резко поднимаю голову.

— Какого хрена? — бормочет Маттео.

Я прослеживаю за его взглядом, и все внутри мгновенно покрывается коркой льда.

Бросив единственный взгляд на мое искаженное ужасом лицо, Калеб оборачивается в поисках того, что именно привлекло внимание. И пока я стою, скованная пульсирующим в венах первобытным страхом, брат шагает вперед, приветствуя родителей.

Маттео что-то говорит, стоя рядом, но до меня не долетает ни звука сквозь дикий рев в ушах. Глаза застилает красная пелена, а тело берет в заложники липкий, парализующий животный ужас.

Улыбка матери дрогнула, стоило заметить, что я застыла точно каменная статуя.

Кажется, из всех органов в теле функционируют только легкие, но и они отказывают, когда мать делает шаг в мою сторону. За ней тянутся остальные, и вот тогда их лица обретают пугающую, кристальную четкость.

Она привела его.

На ужин в честь моего дня рождения.

Привела мужчину, изнасиловавшего меня, на праздник.

И она все знает.

По телу расползается холодное оцепенение, и я словно покидаю собственное тело — в точности как на сеансах психотерапии, когда приходится заново переживать самые кошмарные моменты жизни.

Маленькая девочка внутри меня истошно вопит в попытке спастись, умоляет развернуться и бежать без оглядки, но я прикована к месту. Стою, совершенно неподвижная, и смотрю, как надругавшийся надо мной мужчина шагает навстречу с улыбкой на губах.

Он улыбается.

Он, мать твою, улыбается мне.

Сбылся самый страшный кошмар.

Калеб хмурится и, склонив голову, не сводит с меня глаз, пропуская мимо ушей болтовню матери. Маттео делает полшага вперед, слегка заслоняя меня собой. Пытается достучаться, сдвинуть с места, но я не реагирую.

Тело меня не слушается.

Разум отключился, и организм воспроизводит в точности ту же реакцию, что и в момент насилия. Я перестаю жить. Замираю, превращаясь в камень. Даже перестаю дышать... и все это в жалкой надежде, что он оставит меня в покое.

Замирает, черт возьми, абсолютно все — кроме проклятого времени. Кажется, оно несется лишь быстрее: я вдруг судорожно хватаю ртом воздух, но легкие обжигает его запах, и к горлу тут же подкатывает желчь.

Калеб не на шутку встревожен, а мать нервно теребит кулон — наверняка боится, что я устрою сцену. Только вот меня заботит лишь одно: как бы не наблевать себе под ноги.

Надо уходить, надо уходить, надо уходить.

Я должна бежать, пока он не...

Он тянется ко мне, пытаясь обнять. Стоит губам мазнуть по уху, как я срываюсь.

— Не смей меня трогать! — кричу я во все горло, пока каждая капля ярости, которую когда-либо испытывала к этому человеку, затапливает меня в одну миллисекунду. Маленькая девочка внутри требует этого.

Содрогаясь всем телом, я отталкиваю его с такой безумной силой, словно пытаюсь компенсировать каждый раз, когда в детстве сделать этого не могла. Он кубарем летит на землю. Моя внезапная вспышка заставляет всех присутствующих мгновенно онеметь.

Повисает мертвая тишина.

Я ощущаю его на себе. Чувствую чужие руки на теле, жгучую боль между ног, слезы, катящиеся по щекам, содранное от криков горло и тяжелую ладонь, грубо зажимающую мне рот.

Заново переживаю все то, на что он меня обрек.

Ощущаю отчаяние.

Ужас.

Боль.

Стыд.

Смятение.

И то, как молила каждую падающую звезду о смерти.

Я чувствую абсолютно все.

— Да как ты посмел сюда явиться! — срываюсь я на крик. Меня бьет крупная дрожь, а остальные лишь хлопают глазами, словно я окончательно рехнулась.

Все, кроме него. Единственного человека, который в мельчайших подробностях знает то же, что и я.

— Айви, — одергивает мать.

Я резко перевожу на нее взгляд. Встаю лицом к лицу: требуются нечеловеческие усилия, чтобы не ударить ее. Как ты посмела его сюда притащить... Как ты посмела!

— Айви, прекрати орать! Какого хрена... — пытается утихомирить Калеб, но его слова пролетают мимо ушей: я не свожу глаз с матери.

Наблюдаю за плещущейся в глазах паникой — до нее доходит, в какое первобытное бешенство привел меня один его вид. Ярость и не думает утихать, достигая той точки кипения, сдержать которую не под силу уже никому.

Она быстро берет себя в руки, выпрямляя спину как стальную струну, и переходит на сдавленный шепот.

— Ты устраиваешь сцену.

— И отлично! Ведь меня никто не слушал, когда кричала, что больше никогда в жизни не желаю его видеть.

— Айви.

Его голос звучит как шипение гребаной змеи.

Я впиваюсь взглядом в предавшую меня мать, бросая все силы на то, чтобы сконцентрироваться лишь на ее лице. Стоит посмотреть в его сторону и увидеть, как он поднимается с земли — и сорвусь окончательно. Я из последних сил пытаюсь сохранить контроль, не позволить ему заметить, насколько сильно искалечил мою психику, чтобы...

Он снова протягивает руки.

— Ну не надо так. Куда подевалась моя хорошая девочка?