Игра на камеру - Челси Курто

Я не могу перестать думать о вкусе его губ. Как он присосался к моей коже, чуть ниже уха, и оставил маленький след, который мне пришлось скрывать водолазкой в рождественскую ночь.

Я не могу перестать воспроизводить звуки, которые он издает, тихие стоны одобрения, когда я беру его в руки и выкручиваю запястье.

Его тяжелые выдохи, когда он спит и держит меня в своих объятиях.

Когда он шепчет мое имя, и это звучит как молитва.

Я не могу дождаться, когда он вернется домой.

У меня звонит телефон, и я беру его с кофейного столика. Улыбаюсь, когда вижу на экране имя Шона, и отставляю кружку.

— Привет, — отвечаю я и упираюсь подбородком в руку. — Счастливого почти Нового года. Где ты?

— Я направляюсь туда, где чувствую себя как дома. Туда, где я чувствую себя в наибольшей безопасности, — говорит Шон, запыхавшись, и я думаю, не бежит ли он через аэропорт. — Что ты делаешь?

— Сижу на диване и смотрю телевизор. Ночь прошла без особых событий, — говорю я.

— Ты одна?

— Ревнуешь, Холмс?

— Любопытно, Дэниелс.

— Да. Только я и мой любимый плед. О, и кружка горячего шоколада с шипучкой.

— Звучит как идеальный вечер, — говорит он.

— Не так уж и плохо, — говорю я. В дверь моей квартиры стучат, и я поднимаюсь. — Подожди. Кто-то пришел. Это странно; Мэгги сказала мне, что они с Эйденом проведут ночь, отпраздновав это событие хорошим ужином.

— Может, они зашли поздороваться?

— А в перерыве они могут быть дома одни и заниматься бог знает чем? Сомнительно. Ты же знаешь, эти двое не могут держать руки при себе.

— Влюбленные плашки, — говорит он.

Я прохожу через гостиную и поворачиваю замок. Открываю дверь и замираю, обнаружив, что Шон стоит на моем коврике, прямо над надписью «Уходи».

— Что ты здесь делаешь?

Он заканчивает разговор и убирает телефон в карман джинсов. Кончики его ушей покраснели, и нос тоже. Щеки раскраснелись, и кажется, что последние двадцать минут он провел на улице на морозе.

— Привет, малышка Лейси, — говорит он.

— Привет, — шепчу я. Мой голос дрожит, и я резко вдыхаю. Я протягиваю руку, чтобы потрогать его — его щеки, грудь, загривок бороды, которую он решил отрастить, — чтобы проверить, настоящий ли он. — Ты должен был лететь на самолете... куда-то. Но ты здесь?

Он поднимает бровь и прислоняется к дверной раме.

— Следишь за мной?

— Нет. Да. Может быть. — Я зажмуриваю глаза, потом открываю их, а он все еще здесь. В шести дюймах от меня. — Разве тебе не разрешено не летать с командой? У тебя не будет проблем?

— Это самое лучшее в роли главного тренера. — Шон делает шаг вперед и перегораживает мне пространство. От его тела исходит тепло, и мне хочется заключить его в объятия. — Я могу устанавливать правила. Можно мне войти?

— Да. — Я киваю и жестом приглашаю его войти внутрь. — Конечно.

Он заходит в мою квартиру, а я крепко прижимаю к плечам флисовое одеяло. Это мой щит на случай, если он мне понадобится.

— У тебя все еще стоит елка? — спрашивает он. — И украшения висят.

— Да. Я не хотела ее пока разбирать. Я не готова расстаться с праздником, — говорю я.

Шон смотрит на меня через плечо.

— Я тоже, — говорит он. Он стягивает с головы шапку и проводит рукой по волосам. Снежинки падают с темно-коричневых волн и засыпают мой пол, как конфетти. — Иди сюда.

Я иду к нему, руководствуясь инстинктом. Если бы он сказал мне прыгнуть, я бы спросила, как высоко. Я стала зависеть от него, как от второй половинки моего целого.

Мои ноги скользят по полу, а плечи трясутся.

— Ты все еще не сказал мне, что ты здесь делаешь, — говорю я.

— Должна была быть целая история с магнитами и запланированной речью, но я не мог ждать. Я должен был быть здесь с тобой. Уже почти Новый год.

Он смотрит на телевизор и обратный отсчет на экране. До полуночи осталось всего четыре минуты, и камера переключается на шар, установленный высоко на Таймс-сквер. Он сверкает и переливается, блестки мелькают в свете прожекторов. Проходит еще одна секунда, потом еще и еще.

Осталось три минуты и тридцать секунд.

Я останавливаюсь перед ним и откидываю голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Одеяло падает в кучу у моих ног, и я вздрагиваю от перепада температур.

— Конец нашей договоренности. Ты хотел сказать мне об этом лично, — шепчу я, и в груди у меня щемит.

Я еще не готова попрощаться с ним.

Глаза Шона блуждают по моему телу, и его улыбка превращается в оскал, яркий и красивый, отчего его глаза сверкают, а рука дергается на боку. Кажется, он хочет протянуть руку и притянуть меня к себе.

— Ты снова надела мою футболку, — говорит он.

— О. — Я опускаю взгляд. Потрепанный материал пережил лучшие времена, левый рукав порван, а под правой грудью образовалась дыра, но она пахнет им и ощущается как он. Я никогда не захочу ее снимать. — Да.

— А что, если мы не закончим? — спрашивает он.

Я пристально смотрю на него.

— Что не закончим?

— Наши договоренности.

— Что ты имеешь в виду?

— Что, если бы у нас были отношения? Настоящие отношения?

— По-настоящему? Как по-настоящему?

— Ну... — Он проводит костяшками пальцев по моей челюсти и хмыкает. — Для начала я мог бы ночевать у тебя. Я мог бы проводить с тобой каждую ночь, а утром просыпаться рядом с тобой. Я готовил бы тебе завтрак: яичницу, такую, как ты любишь.

— Ты хочешь приготовить мне завтрак? — шепчу я, не в силах вымолвить ни одного слова, кроме его собственных, отраженных в зеркале.

— Хочу. Я мог бы дать тебе ключ от своей квартиры и дать тебе свободу действий. Я мог бы заходить к тебе, когда возвращался в город с игр, и мне не пришлось бы возвращаться домой одному. Брал бы тебя с собой и тайком пробирался в туалет, чтобы поцеловать тебя до беспамятства, и никто бы нас не остановил. И я бы сказал тебе, что люблю тебя. Очень сильно. Я люблю тебя, Лейси. Я не хочу пока отпускать тебя. Можно я останусь с тобой?

Моя нижняя губа подрагивает. Мои руки дрожат, и я фыркаю.

— Как надолго? — спрашиваю я.

— Как насчет вечности? — спрашивает Шон. Его губы подтягиваются к уголкам, а нос морщится. Вокруг глаз образуются маленькие морщинки, а на лице столько радости.