Незаконченные дела - Ребекка Яррос

непросто, но он мог сделать это снова. Вопрос был только в том, где они находятся — над сушей или над морем. Суша была бы лучше. С сушей он справится.

Конечно, его могут взять как военнопленного, но он вырос в горах, и его навыки бегства были на высшем уровне.

— Командир Красных, где ты? — спросил Говард по рации.

Указатель топлива опустел, двигатель зашипел и заглох.

Мир погрузился в ужасающую тишину, когда Джеймсон начал падать, а рев двигателя сменился шумом ветра.

Спокойно. Сохраняй спокойствие, говорил он себе, пока его прекрасный «Спитфайр» превращался в планер. Вниз, вниз, вниз. Теперь он мог только управлять — просто лететь за ветром.

— Командир Синих, я в облаках, — его желудок опустился вниз, когда видимость превратилась в сплошное дерьмо. — Снижаюсь.

— Джеймсон! — крикнул Говард.

Джеймсон посмотрел на пустое место, где была фотография.

Скарлетт.

Любовь всей его жизни. Причина его существования. Ради Скарлетт он выживет, что бы ни скрывалось под облаками. Он выживет ради них — Скарлетт и Уильяма.

Он приготовился.

— Говард, скажи Скарлетт, что я люблю ее.

Глава двадцать девятая

Ноа

Скарлетт, моя Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Пожалуйста, смилуйся надо мной и стань моей женой. Дни здесь длинные, но ночи еще длиннее. Именно в это время я не могу перестать думать о тебе. Странно, что сейчас меня окружают американцы, я слышу знакомые фразы и акцент, но я тоскую только по твоему голосу. Скажи, что ты скоро приедешь. Я должен тебя увидеть. Пожалуйста, мы встретимся в Лондоне в следующем месяце. Мы снимем отдельные комнаты. Мне все равно, где мы будем спать, лишь бы я смог увидеть тебя. Я умираю здесь, Скарлетт. Ты мне нужна.

Это совпадение? Доказательство? Имело ли это вообще значение? Я пролистал четыре документа, которые мои адвокаты прислали час назад. Три свидетельства о смерти. Одно свидетельство о браке.

Мой телефон завибрировал на столе, и я перевел взгляд на экран.

Адрианна.

Я нажал кнопку «отбой» и проклял свои глупые надежды. Конечно, это была не Джорджия, но я все равно надеялся.

При мысли о ней у меня заболело в груди, и я потер место над глупым органом, словно это должно было облегчить боль. Но это не помогло. Я скучал по Джорджии. Не только по физическим ощущениям, например, когда я держал ее за руку или видел ее улыбку. Я скучал по разговорам с ней, по ее мнению, которое всегда отличалось от моего. Мне не хватало того, как ее голос наполнялся волнением, когда она рассказывала о работе с фондом, как в ее глазах появлялся свет, когда она становилась на ноги и начинала заново строить свою жизнь.

Я хотел быть частью этой жизни больше, чем двух следующих контрактов.

Адрианна снова позвонила.

Я отклонил звонок.

Моя младшая сестра была рядом со мной, когда я собирал свой багаж в маленькой спальне в коттедже Грэнтэм. Мы летели в Нью-Йорк одним и тем же рейсом, но я мало что запомнил сквозь дымку разбитого сердца и кричащей в ушах ненависти к самому себе. Несмотря на все ее старания проводить меня домой, мы расстались в аэропорту, и с тех пор я игнорировал весь остальной мир.

К сожалению, мир не игнорировал меня.

На экране снова промелькнуло имя Адрианны, и меня охватило беспокойство.

Что, если она в беде?

Я провел пальцем по экрану, отвечая на звонок, который автоматически перешел на мои Bluetooth-наушники.

— С мамой что-то не так? — мой голос был хрипловатым и сиплым от непривычки.

— Нет, — ответила она.

— Что-то с детьми?

— Нет. Теперь, если ты...

— С Мейсоном?

— Со всеми все в порядке, кроме тебя, Ноа, — сказала она со вздохом.

Я повесил трубку и вернулся к своему компьютеру. Фотографии, приложенные к письму, были нечеткими — скорее всего отсканированные копии оригиналов, и на их получение у меня ушло шесть дней и несколько звонков моим адвокатам.

Адрианна позвонила снова.

Почему, черт возьми, люди не могут просто оставить меня в покое? Зализывание ран — это не спорт для зрителей.

— Что? — прорычал я, отвечая на звонок, хотя на самом деле мне хотелось вышвырнуть эту чертову штуку в окно.

— Открой свою входную дверь, придурок, — огрызнулась она и повесила трубку.

Я побарабанил пальцами по столу, желая, чтобы это была полированная вишня, а не современное стекло, и чтобы я находился на высоте девяти тысяч футов и в шестнадцати сотнях миль от нее. Затем я глубоко вздохнул, отодвинул стул и подошел к входной двери своей квартиры, распахнув ее настежь.

Адрианна стояла на пороге, ее пальто было застегнуто до подбородка, она жонглировала лотком с двумя стаканами кофе и мобильным телефоном в другой руке, ее рот быстро двигался, когда она протискивалась мимо меня в квартиру.

Я снял наушники, оставив их болтаться на шее, когда закрывал дверь.

— Меньшее, что ты мог бы сделать, это сказать, что ты жив!

Я уловил последнюю фразу ее лекции.

— Я жив.

— Очевидно. Я стучала не меньше десяти минут, Ноа, — она приподняла бровь.

— Прости. Наушники с функцией шумоподавления, — я указал на комплект «Bose» на своей шее и направился обратно в кабинет. — Я как раз занимаюсь исследованиями.

— Ты валяешь дурака, — возразила она, следуя за мной. — Ого, — пробормотала она, когда я опустился в офисное кресло. — Я думала, что книга Стэнтон закончена? — она указала на стопку книг Скарлетт, которая захламляла журнальный столик перед диваном.

— Так и есть. Как тебе хорошо известно, — поэтому я и оказался в центре Манхэттена, а не в Поплар-Гроув.

— Ты выглядишь дерьмово, — она отодвинула в сторону две папки и поставила на освободившееся место подставку для напитков. — Выпей немного кофеина.

— Кофе это не исправит, — я бросил наушники на груду бумаг и откинулся в кресле. — Но спасибо.

— Прошло восемь дней, Ноа, — она расстегнула пальто и, пожав плечами, бросила его на кресло, который заняла напротив моего стола.

— И? — восемь мучительных дней и бессонных ночей. Я не мог думать, не мог есть, не мог перестать задаваться вопросом, что творится в голове у Джорджии.

— Хватит изводить себя! — она взяла стаканчик из подставки и откинулась на спинку кресла, ее поза так напоминала мою, что это было почти смешно. — Это на тебя не похоже.

— Я не в лучшей форме, — мои глаза сузились. — А разве не ты должна быть самой сострадательной в нашей семье?

— Только потому, что роль упрямого засранца уже занята, — она отпила кофе.

Уголки моего рта приподнялись.

— Посмотрите-ка,