Прачка на краю реки - Меган Шейд

От одних этих слов в груди вспыхивает ярость.

Тео качает головой.

— Это только активизирует мятежников. Если они узнают, что Каратель палец о палец не ударяет, чтобы остановить исчезновение своих женщин…

— Это будет полномасштабная война.

Утверждение повисает между нами, заполняя сырое помещение удушающей, опасной напряженностью.

Тео начинает мерить шаги из угла в угол.

— Что нам делать? Как это остановить?

Его нервозность передается мне, и я прислоняюсь к стене, чувствуя внезапную усталость.

— Не знаю. Ты слышал о каких-нибудь других исчезновениях?

— Ничего уже несколько дней. А стражники имеют свойство болтать, когда напиваются. Уверен, я бы услышал, если бы пропал кто-то еще.

— Разве не пропадала женщина-кузнец?

Он качает головой, сдвинув брови.

— Нет. Никакого кузнеца.

Гордость распирает грудь. Она действительно это сделала.

— Беа останавливает смерти. Она выяснила: если уничтожить дан посвящения, это полностью отключает тебя от магии. Тот, кто за этим стоит, не сможет добраться до тебя, если твой дан поврежден. Именно поэтому книга Гарольда так опасна. Тот, кто это делает, нашел способ проявить магию в обход Судеб.

— Гарольд никому бы не причинил вреда.

— Я знаю. Но это не имеет значения. Если Каллех начнет искать тех, кто пользуется магией вне предначертанного, она убьет его не задумываясь. Он должен сжечь ее.

Я достаю книгу.

— Эту и все остальное, что может связать его с магией. Передашь ему?

— Да. Но он говорил, что нашел что-то еще. Хочет поговорить с тобой.

Я вздыхаю и тру затылок.

— Беа мне уже говорила. Но я не могу пойти к нему сейчас, пока за мной следят стражники.

Он останавливается.

— Он приходит каждый вечер. Я передам, чтобы ждал тебя ночью.

Я оценивающе смотрю на Тео, на его готовность помочь. Поступить правильно. Это вызывает уважение, и я понимаю, что доверяю ему куда больше, чем мог бы предположить.

— Пусть оставит дверь незапертой. Я найду его, когда это будет безопасно.

Тео подходит к углу, где сложена стопка припасов, словно он готовился к этому несколько дней. Вяленое мясо и фрукты. Хлеб и орехи. Он протягивает всё это мне.

— Думаю, насчет гардианцев ты прав. Каратель приставила их следить за тобой. Они расспрашивали о тебе. И о Беа тоже.

Я выдерживаю его взгляд.

— Тогда тебе нужно быть осторожным, потому что после встречи со мной они теперь наверняка следят и за тобой.

54 БРЕННЕН

Предупреждение Тео не выходит у меня из головы, пока я возвращаюсь к реке с полными сумами Сейбл.

Они расспрашивают о Беа и обо мне. И всё же какая-то деталь упорно не укладывается в голове. Кусочки мозаики никак не сойдутся воедино, хотя я не понимаю почему.

Каратель горделива, да, но неужели она действительно не хочет остановить того, кто пользуется магией вопреки воле ее и ее сестер? Они убивали и за меньшее. Возможно ли, что она сама жаждет войны? Хочет выкурить и казнить повстанцев или любого, кто хотя бы подумывает о том, чтобы примкнуть к их делу? Если так, то мои слова Тео были чистой правдой.

Количество жертв окажется чудовищным.

По мере того как я приближаюсь, до меня доносится мурлыканье Беа — она тихонько напевает, и эта мелодия звучит куда радостнее, чем ее обычная магическая песнь траура. Я соскакиваю с Сейбл, угощаю кобылу яблоком из сумки и снимаю один из вьюков, чтобы отнести к реке.

Мои пальцы разжимаются, сумка едва не падает на землю, а воздух со свистом вылетает из легких, стоит лишь мне увидеть ее.

Беа стоит посреди реки, вода доходит ей чуть выше колен, а лицо обращено к падающему снегу. Крупные хлопья оседают на ее огненно-рыжих волосах и тут же тают, превращаясь в ничто, пока ее дан тепла согревает ее вплоть до кончиков локонов. Но замирать на месте меня заставляет вовсе не умиротворение на ее лице. Не из-за этого мои пальцы сжимаются в кулаки, а во рту пересыхает.

А из-за того, что она купается. И на ней нет платья.

Грудь стягивает тугим узлом, член наливается тяжестью, пока мой взгляд скользит по ее бледным обнаженным ногам. По ее рукам и животу. Я внезапно жалею, что не пропустил рюмашку-другую в таверне. Быть может, это притупило бы мои чувства настолько, чтобы погасить огонь, который вид ее тела разжигает в моей крови.

Дан на руке жжет, клятвенный оброк напоминает о том, как скверно то, что я делаю — подглядываю за ней, — но я не могу заставить себя отвернуться. Хуже того: я и не хочу. Ее кожа цвета пахты, и мои пальцы жаждут прикоснуться к ней. Ощутить ее тепло. Ее мягкость.

Она лениво водит бруском мыла вверх-вниз по рукам, между грудей — прямо поверх дана бессмертия, — а затем делает пару шагов к более глубокой воде и ныряет, полностью скрывая голову. Когда она выныривает обратно, капли воды дорожками бегут по ее усыпанному веснушками лицу. Она вспенивает мыло между ладонями и принимается мыть волосы.

Мое тело молит забрать его у нее. Вымыть ее самому. Запустить пальцы в ее кудри, чтобы наконец узнать, действительно ли ее волосы такие мягкие, какими кажутся.

Это не мимолетное, бездумное желание, а отчаянная нужда. Словно мое сердце перестанет биться, если я о ней не позабочусь. И не только в том, чтобы вымыть ей голову.

Я представляю свой рот на ней. Свои пальцы внутри нее.

Мое дыхание сбивается при мысли о том, каково это — наблюдать, как она теряет контроль. Подарить ей передышку от ее бесконечных мук. От этой мысли член начинает ныть, а дан на ладони раскаляется так сильно, что я едва не падаю на колени. Стыд оседает в желудке, пытаясь выжечь мое желание изнутри.

Я не должен чувствовать ничего подобного. Ни к кому, но особенно к женщине, которая убила Марсайли. Пусть даже она сделала это не нарочно. Пусть даже проклятие довело ее до безумия. И все же ее тело зовет меня, словно она — особая разновидность магии, которая проросла в мои кости и отравила мое сердце и разум.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не шевелиться хотя бы один удар сердца. Затем второй. Я должен отвернуться, но я точно знаю: если я сдвинусь с места, то вместо этого пойду к ней. Проведу руками по мягким изгибам ее груди,