Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

него, разворачивается вместе с креслом и, обхватив меня за талию, притягивает к себе, так что я упираюсь коленом о край кресла и поддаюсь к нему, обхватив за шею.

Его рука всё ещё лежит на моей талии по-собственнически.

— Я училась вместе с ними, и вы меня тоже считали недостойной, — смотрю сверху на него.

Майор меряет меня тяжёлым взглядом.

— Ты не в курсе всего процесса, — отвечает он. — Я вызвал их на разговор и узнал много того, что скрывалось от меня. Например, что общий туалет разгромили именно они. Это недопустимо в КАВИ, и за это сразу следует отчисление.

Вот оно что, значит, он узнал, что это они. Только сейчас.

Я отвожу глаза и снова возвращаю.

— Тогда почему вы не отчислили меня? Вы же были уверены, что это сделала я?

Рэммел молчит и долго смотрит на меня.

— Потому что я не был уверен, что это сделала ты.

Мои пальцы замирают на его плечах.

— Но вы говорили…

— Я говорил то, что должно было заставить тебя уйти, — перебивает он жёстко, словно признание даётся ему тяжелее, чем любой приказ. — Мне нужен был повод избавиться от тебя, Дирсти. И я был готов поверить в любой, даже самый нелепый конфликт.

От его слов внутри тяжелеет, я вспоминаю, как он мне ставил условия: провести с ним ночь или покинуть академию. И я выбрала уйти, он действительно ставил мне такие условия, зная, что на них я не соглашусь. Или не знал, но желал проверить.

Но тогда зачем, если я была для него как кость в горле, неудобная, создающая проблемы обуза.

Я знаю, что Рэммел способен на жестокость. Его методы остаются прежними: давление, условия, решения за других. Изменилось пока только его желание. Раньше он выставлял меня вон, теперь тянет к себе.

Что же он чувствует ко мне?

Я хочу отстраниться, но майор удерживает меня за талию, не позволяя спуститься с кресла.

— Мне доложили о том, что произошло сегодня на занятии, — продолжает он с тем же суровым тоном. — Офицер Фортен больше не посмеет унижать тебя. Я отстранил его от преподавания, и в ближайшее время он покинет академию.

Я так и замираю, ошеломленная этой новостью.

У меня перехватывает дыхание.

Раньше его холод и власть заставляли меня сжиматься, искать пути к отступлению. Теперь та же сила встаёт между мной и всеми, кто способен причинить мне вред. И от этого становится одновременно спокойно и страшно.

Я не привыкла, что меня защищают. Тем более так беспощадно, без колебаний и права возразить. И одновременно это восхищает.

— Ты не можешь отчислять всех из-за меня, — робко говорю я.

— Ошибаешься, Дирсти, я наберу новый штат, если будет нужно.

Мы смотрим друг на друга, и Рэммел медленно опускает взгляд на мои губы. В его глазах зажигается огонь, затягивая меня в свои омуты. Рэммел ведет ладонью по моим бедрам и сжимает ягодицы, пуская болезненно-сладкие импульсы по телу.

— Останешься у меня на ночь, — говорит он, тяжело выдыхая мне в приоткрывшиеся для поцелуя губы.

Я ощущаю, как он уже возбуждён.

— Но сначала у нас будет ужин.

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяют его руки на моей талии и бедре.

— Ужин?

В его взгляде мелькает странное выражение некоторого колебания, которое совершенно не сочетается с привычной суровостью майора.

— В спальне тебя ждёт платье.

Несколько мгновений я просто смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

Рэммел Морстейн купил мне платье? Не ещё одну форму, не необходимую для учёбы вещь и не ботинки для маршировки, а платье, которое он выбирал специально для меня?

Даже не могу себе этого представить. Нет, то, что он способен на это, могу, но что сделал это для меня — нет.

— Зачем? — вырывается у меня.

Его ладонь медленно скользит вдоль моей спины.

— Потому что сегодня я хочу видеть рядом с собой не курсанта Лебланд.

Он касается губами уголка моего рта.

— А мою драконицу.

Я вздрагиваю. Мой взгляд падает на его грудь. Почему он так говорит? Он что-то узнал о метке? Она появилась? Да нет, не могло такого быть. Улыбка исчезает с моих губ. Я не могу отвести взгляда от этого мужчины.

— Переодевайся, — говорит он, и я выдыхаю. Нет, он не знает.

— Я пока дам некоторые распоряжения, — добавляет он и легонько хлопает меня по мягкому месту.

Я отстраняюсь, отступаю и немного растерянно замираю.

Нет, это просто слова. И за ними ничего нет.

Я покидаю кабинет, чтобы не задерживать его, миную гостиную и, всё ещё думая о его словах, вхожу в спальню. А там…

Боже…

Я так и замираю на пороге, приоткрыв губы.

В комнате горят высокие бордовые свечи. Их пламя скользит по стенам и зеркальным поверхностям тёплыми золотистыми бликами. Но больше всего меня поражает, что по обе стороны от подножия кровати стоят высокие хрустальные вазы, наполненные белыми розами с длинными стеблями.

Цветы для меня…

Их тонкий аромат смешивается с запахом воска и наполняет спальню чем-то праздничным, почти нереальным.

Но взгляд сразу притягивает кровать.

Посреди тёмного бордового покрывала лежит огромная подарочная коробка, а поверх неё — ещё одна, поменьше. Обе перевязаны широкой изумрудной лентой, завязанной в пышный безупречный бант.

Несколько мгновений я просто смотрю, не решаясь подойти.

Неужели всё это… для меня?

Я медленно приближаюсь, смотрю на всю эту роскошь, касаюсь пальцами тугих белых бутонов и вдыхаю их сногсшибательный аромат.

Прикусываю губу и протягиваю руки к коробкам, осторожно тяну за ленту, которая сама распускается, стекая вниз, и открываю верхнюю коробку.

Приподнимаю хрупкую бумагу и замираю в восторге.

Это туфли на шпильке благородного изумрудного цвета.

Как он узнал мой размер? Впрочем, ничего сложного: достаточно было спросить у работницы бытовой службы, которая выдавала нам сапоги и ботинки. Там же он мог узнать и размер одежды.

Что же тогда за платье?

Снимаю верхнюю коробку, а следом — крышку с нижней.

Под ней скрывается что-то изумрудное, бережно укрытое тонкой белой бумагой. Поднимаю её и осторожно отвожу в сторону, раскрывая содержимое коробки.

Делаю короткий вдох и снова замираю.

Платье.

Медленно вытаскиваю его из коробки. Тяжёлый атлас мягко скользит по моим ладоням. Ткань оказывается такой гладкой и нежной, что я невольно провожу по ней пальцами ещё раз. Нежнее лепестков роз.

Изумруд переливается то