Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

несколько пальцев и махнул рукой: – Ну да это уже другой разговор. Вообще, жизнь представителей элиты не должна быть известна массам. Массы ходят на мессы. До них там все доносят. Мессы проводятся часто по всем информационным каналам, регулярно, для каждого индивидуально, это все понятно, и дело не в этом. Я просто хочу указать на тот факт, что стихи французского автора и нашего, с позволения сказать, переводчика, в принципе, вообще-то, одних рук дело. Даже уже хотя бы в том смысле, что переводчик вынужден был просто, так сказать, сложить эти стихи заново в русском слове. Уж не знаю, как еще это вам растолковать. Ведь что такое слово?

– То, что было вначале, – улыбнулся Сева, припомнив свою некогда любимую книгу «О главном и второстепенном».

– Вот именно! Слово – это такая очень тонкая, очень непростая материя. Создать образ из слов – это вам не картинки какие-нибудь рисовать. Я никак не хочу умалить заслуг живописного творчества, вы тоже правильно меня поймите. – Анатолий Борисович встал и прошелся по комнате, заложив руки, в которых продолжал держать привезенную Севой книгу, за спину. – И при этом, даже если, скажем, некие стихи написаны по-французски, они как бы передают определенную форму вполне конкретного образа или, может быть, группы образов, но все равно нечто целостное, нечто конкретное. Хотя, конечно, для тех, кто французским языком не владеет, эта форма не совсем доступна. Чуткая душа, может быть, и уловит некие контуры, но сама суть все равно будет ускользать. И поэтому труд переводчика тут очень важен. Он созерцает ту же самую форму, что и автор, и делает как бы слепок с этой формы. Назовем это копией, но… Ведь в результате она создана из уже принципиально иной материи, из материи иного языка. То есть в итоге переводчик все равно вносит что-то свое. А в нашем случае правильно было бы сказать – свое же и вносит, только уже в другой среде, из другой исходной материи. Но самое главное, что он передает образ этой же самой изначальной формы, о которой говорил сам автор. И те люди, которым язык оригинала, мягко говоря, не по силам, они все имеют шанс узреть эту форму, ту же самую, понимаете?.. Не ту, которую выдумал переводчик по мотивам слов автора, но ту же самую, изначальную…

– Интересно, – согласился Сева. Его неожиданно обострившаяся интровертность успокоилась, и он почувствовал себя несколько увереннее. – Но ведь это, если я правильно вас понимаю, это как-то должно быть связано с высшими силами и всякими такими делами?

– Ну, в том числе, конечно. В том числе. Тут, знаете ли… Так если задуматься… – Анатолий Борисович вытянул вверх подбородок и нежно погладил свою шею, помолчал, вздохнул.

– Но ведь в таком случае личность переводчика уже не играет какого-то существенного значения, – принялся размышлять Сева. – Ведь в результате все равно получается некая реплика, некое подобие чего-то уже существующего…

– Ну, не скажите, не скажите, друг мой. Определенно есть разница. Конечно же. Сколько ведь переводчиков-то было всяких… Но каждый, так или иначе, сам себя переводит, как в результате получается. Берется, казалось бы, переводить какого-нибудь автора, а сам только себя и переводит. Потому что он не видит ту изначальную форму, которую видит автор. И в этом-то все и дело. Другое дело, что есть некие нормативы, которые нельзя послаблять. Как-то нужно решать весь этот вопрос в рамках нормативов. Соцсоревнование, знаете, раньше было, цензурирование и прочее. И вот если бы этот наш переводчик по-честному, как все делали, просто выделил бы именно ту часть, которая составляет собственно перевод, и от себя не добавлял бы ничего, просто выполнил бы работу, получил бы за нее бабки и выпил бы на них, например, пива или, может быть, водки. В зависимости от времени суток и года или даже от мимолетных поползновений собственной неугомонной души… – Анатолий Борисович загадочно улыбнулся и посмотрел в потолок. – И потом ведь знаете, что обидно. Что вот столько всего, оказывается, еще есть на свете, что просто безграничны просторы Абсолюта, то есть не знаю даже, как вам лучше это назвать: «полное слияние», или, может, даже «комплитное единение». Я имею в виду непосредственный контакт с самой сутью, с самим естеством в его единстве, понимаете меня? – Он вздохнул и покачал головой. – Я хочу сказать, что в области переводов совершенно реально и даже весьма желательно полное слияние с сутью переводимого, иначе получается уже некая интерпретация, некое искажение в известной мере. Тогда только этот перевод можно более или менее признать точным, когда он передает самое суть. И вот на этом-то месте и возникает некоторое напряжение, потому что у них так принято, что обязательно нужно в исследовании исходить из формы. Тогда как единственный способ адекватного исследования есть проникновение в саму суть, саму основу всего. Все дело в том, что, собственно, вы хотите выразить, а не в том, в какую форму ваше выражение облекается в итоге. Форма тут имеет лишь второстепенное значение. И поэтому важно изменить фокус зрения и пытаться результат оценить с точки зрения его сути, а не суть с точки зрения результата. Простите меня за каламбур.

– По правде сказать, с вами трудно не согласиться, – сглотнул Сева. Ему снова казалось, что он отчетливо понимает то, что имеет в виду Анатолий Борисович, и это понимание достигало такой глубины, какой прежде он никогда не испытывал. Это было настолько ошеломительно, что Сева только сидел и тихо качал головой. – Мне кажется, я уже понимаю, к чему вы ведете.

– Бросьте, не обманывайтесь. У вас нет абсолютно никакого шанса понять то, о чем я вам говорю. – Тут Магистр снова сделал странный акцент на слове «я». – Некие блики вы, конечно, ухватываете, и это уже неплохо, неплохо, м‑да… хотя дело, в сущности, и не в этом. Вы ошибаетесь, если думаете, что меня нужно ловить на слове, делать всякие жесты нелепые какие-то. – Анатолий Борисович вскинул руку к бедру, где как бы виртуально замаячила кобура с торчащим из нее увесистым кольтом. – Вы понимаете, о чем я? Давайте не тратить на это сил, к чему это, так ведь? Хотя, впрочем, если вы будете настаивать… но, опять же, не в этом дело. Я говорю совсем о другом сейчас. – Он вдруг мягко окинул Севу теплым взглядом и улыбнулся. – Если идти от сути, то можно в одной книжке под одним именем вообще издать такую галиматью, что и читать ее никто не станет, полный бред, ничего