Ее безумные звери - Э. П. Бали

В глазах Косы одновременно пылает лед и пламень, грозя выжечь мне сетчатку. Я свирепо смотрю на него в ответ, бросая ему вызов.

«Счет выставишь мне», так ты сказала, — шипит его голос в моей голове.

Я позволяю члену Дикаря выскользнуть изо рта и напоследок сильно втягиваю саму головку, выдаивая предэякулят. Стон срывается с моих губ, когда я шумно сглатываю, на мгновение прикрыв глаза.

Взгляд Косы вспыхивает от бешеной ревности.

Я веду ладонью вниз по кубикам пресса Дикаря, наслаждаясь его твердым телом. Дикарь расплывается в улыбке, его щеки розовеют — он обожает, когда я «глажу его по шерстке», как он сам это называет.

Разве я сказала что-то не то? — шиплю я в ответ в мыслях Косы. — Разве это я велела тебе найти другую пару?

Его челюсть снова сжимается.

Потому что я бы никогда так не поступила, — чеканю я. — Надеюсь, ты никогда не найдешь себе пару или девку в океане, потому что иначе я приплыву туда и лично их придушу.

Дикарь и Лайл слышат наш мысленный разговор, и это окончательно сводит их с ума. Дикарь обхватывает мое лицо ладонями и начинает жестко трахать меня в рот. У меня вырываются громкие стоны наслаждения, и я вбираю его все глубже и глубже, пока он не упирается мне в самое горло. Лайл перехватывает мои бедра и принимается толкаться в меня — мощно, быстро.

Дальше мы трахаемся с каким-то неистовством. Потно, громко, грубо и до синяков — словно мы пытаемся выплеснуть всю нашу обиду и злость в эти яростные, полные наслаждения движения. Я вливаю свою силу в них обоих, и они охотно принимают ее, громко рыча, когда одновременно изливают в меня свое семя.

Это восхитительный танец взять-отдать, противоборство желания и ярости, и все это время Коса не отводит глаз, его дыхание тяжело, а взгляд горит потусторонним светом.

И от этого я злюсь только сильнее.

Глава 72

Дикарь

— Мой зубастик, мой цыпленок сладкий,

Для меня ты — самый-самый гладкий.

Перышки твои поглажу, кудри расчешу,

И на то, что ты плюешь, даже не взыщу.

Моя новая песня просто великолепна. Пока Аурелия и Лайл спят на нашей общей постели, я сижу с Косой и Ксандером на крыше общежития анимусов — здесь нас точно никто не услышит. Парни курят одну сигару на двоих, а я болтаю ногами и глажу своего петуха. Вообще без понятия, почему Юджин до сих пор торчит тут. Он ведь выполнил условия контракта и теперь волен вернуться к своей стае — трем маленьким цыпочкам, которые, должно быть, безумно по нему скучают. Но нет, сидит здесь и с удовольствием дымит вместе с нами. Хотя, какова бы ни была причина, я рад, что он остался. Мне бы не хватало этого малыша.

Но по-настоящему меня удивляет кровный брат своим вопросом:

— Какое у тебя самое любимое воспоминание о нас?

Я задумчиво жую баранью голяшку, которую держу в другой руке, мысленно прокручивая прожитые годы. Ночь выдалась ясной: луна ярко заливает нас светом, а звезды весело мерцают на небе. Вот только мне совсем не весело. Чувствую себя воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Знаете, когда шарик надули, а завязать забыли, и он с глупым свистом облетел всю комнату и уныло сморщился на полу — весь такой сдувшийся и в чужих слюнях.

— Даже не знаю, — медленно произношу я. — Наверное, тот раз, когда мы уложили Полупернатого и вытащили Юджина с его цыпочками из клеток. Помнишь, они все были испачканы в говне? А потом ты притащил мне шланг, и я гонялся за ними, чтобы отмыть. Они дико бесились, но потом были благодарны.

— Они тогда до смерти испугались огня, — Ксандер выпускает полную грудь дыма. — Я думал, они со страху по второму кругу обделаются. Кстати, я пустил с молотка все имущество на северном складе, как ты и просил.

— Зачем? — я откусываю очередной кусок мяса от бараньей голяшки. — Это же наш второй по величине склад.

— Так будет проще управлять делами, — отзывается Коса, потирая челюсть. — Времена меняются. Лучше перестраховаться.

Я прищуриваюсь, глядя на брата, и перестаю болтать ногами. Шорканье шагов выдает появление Лайла на крыше. В воздухе отчетливо пахнет злостью. Похоже, в нем просыпается его бешеное нутро.

Они с Аурелией сейчас по уши злы на Косу, но они просто не знают его так хорошо, как я. И не видят того, что вижу я.

Его, словно пищевой пленкой, обволакивает ядовитая слизь. И с каждым днем наматывается новый слой. Все туже и туже, так что ему становится тяжело шевелиться и сбрасывать ее. В конце концов она стянет его так, что он не сможет даже вздохнуть. Не сможет бороться и увязнет намертво.

Я знаю, о чем говорю, потому что сам как-то раз замотал человека в стрейч-пленку. Потребовалось не так уж много слоев, чтобы он тоже перестал дышать.

— Может, это карма, — тихо роняю я. — За все то плохое, что мы натворили.

— За все плохое, — фыркает Ксандер. — Но хорошего ведь тоже было немало. Должен же быть баланс.

— Обитель Лили, например! — я резко выпрямляюсь. — Это точно считается за кучу добрых дел. Ага. — Я принимаюсь грызть баранью кость. — Вот заявишь свои права на Аурелию, все наладится, и эти гремлины исчезнут. У меня на эти вещи дурное чувство.

— Шестое чувство, — поправляет Лайл, присаживаясь рядом со мной.

— Нет, именно дурное чувство, — упрямлюсь я.

— Ты что, хочешь стать Гренландцем Эко? — спрашивает Лайл у Косы. — Хочешь, чтобы Аурелия раз в год приходила на пляж, как солдатская вдова, которая ждет мужа с войны? Ты не имеешь права так с ней поступать.

Коса молчит. Пленка затянулась слишком туго. Голоса в его голове орут слишком громко. Видения перед глазами отвлекают. Он сам рассказывал мне о них, когда все только начиналось. Говорил, что подчинит себе этих паршивых гремлинов и гоблинов. Что он сильнее их. Я кошусь на Лайла, вспоминая его слова о Сабрине. Дело не в силе.

Мой брат болен. В груди болезненно щемит, и я часто-часто моргаю, глядя на небо.

— Она любит меня, — тихо произносит Коса. Я впервые слышу у него такой голос — мягкий, нежный.

И он ее тоже любит.

Мой волк внутри готов выть от восторга. Чистой левой рукой я