Водители фрегатов - Николай Корнеевич Чуковский

тогда, когда он был уже возле лесистого берега. Они послали ему вслед несколько выстрелов, но он вылез на берег, скрылся за соснами и, конечно, благополучно добрался до крепости, за стенами которой пряталось всё его племя.

Баранов очень огорчился, что не удалось захватить Котлеана.

– Если бы Котлеан попался в наши руки, – говорил он, – война кончилась бы сразу и без всякого кровопролития.

1 октября флот Баранова и «Нева» медленно двинулись к новой крепости ситкинцев, стоявшей на том же берегу залива в полутора милях от селения.

«Ситкинская крепость, – пишет Лисянский, – представляла неправильный треугольник, бо́льшая сторона которого простиралась вдоль моря на 35 сажен. Стена состояла из толстых брёвен наподобие палисада, внизу были положены мачтовые деревья внутри в два, а снаружи в три ряда, между которыми стояли толстые брёвна длиной около 10 футов, наклонённые на внешнюю сторону. Вверху они связывались другими такими же толстыми брёвнами, а внизу поддерживались подпорками. К морю выходили одни ворота и две амбразуры, а к лесу – двое ворот».

Тридцать пять сажен – всего только шестьдесят пять метров. Такова была самая длинная стена крепости. Из этого видно, как невелика была вся крепость и как тесно было восьми сотням воинов, укрывшимся в ней вместе с жёнами и детьми.

Приближавшийся флот крепость встретила отчаянной пальбой из пушек. Пушек было всего две, и пушкари оказались такими неискусными, что все ядра падали в воду, не принося никакого вреда.

Ни Баранову, ни Лисянскому не нужна была эта крепость ситкинцев, и они были бы рады, если бы дело повернулось как-нибудь так, чтобы её можно было не брать. Но они понимали, что, если крепость не взять, война будет продолжаться до бесконечности. Решено было начать, как водится, с осады, а там попытаться вступить с противником в переговоры и, доказав ему безнадёжность его положения, добиться мира на справедливых и обоюдно выгодных условиях.

Лейтенант Арбузов с небольшим отрядом матросов «Невы» высадился на берег и засел против левых ворот крепости. В его распоряжении было две пушки. Кроме того, в помощь ему было придано сотни две индейцев и кадьякцев под начальством своих тайонов. У правых ворот крепости засел сам Баранов, командуя отрядом русских промышленников. У него было три пушки и ещё больше индейцев и кадьякцев. Так как при всём том в его отряде не было ни одного настоящего военного человека, Лисянский дал ему в помощники лейтенанта Повалишина. Третьи ворота, выходившие в сторону моря, сторожил флот. Ситкинцы оказались запертыми в своей крепости.

Осада встревожила ситкинцев необычайно. В первый же вечер они произвели вылазку – с яростью и отвагой отчаяния. Размахивая копьями и топорами, они ринулись разом из двух ворот – и в сторону Арбузова, и в сторону Баранова. Вылазка эта была поддержана бешеным ружейным огнём со стен крепости. И тем не менее она легко была бы отражена, если бы индейцы, союзники русских, не побежали.

Оказалось, что при всей своей воинственности они не умеют сражаться стойко.

Видя, что индейцы бегут, кадьякцы побежали тоже. Русские остались одни. Весь удар они приняли на себя. Они не могли отступить, потому что не в силах были без помощи индейцев тащить свои пушки. И они мужественно стояли до конца возле своих пушек, чтобы не бросить их и не отдать врагу.

Это упорство русских матросов и промышленников решило всё дело.

Ситкинцы, несмотря на своё громадное численное превосходство, наткнувшись на упорное сопротивление, отхлынули как раз в ту минуту, когда ещё одно усилие могло, казалось, принести им победу. Арбузов послал им несколько ядер вдогонку. К этому времени союзные индейцы и кадьякцы успели опомниться. Выскочив из леса, они устремились в атаку. Ситкинцы едва успели вбежать в крепость и запереть за собой ворота.

Эта вылазка оказалась последним сражением всей войны. Обе стороны в этом сражении понесли тяжёлые потери. Два матроса с «Невы» были убиты, третий вскоре скончался от ран. Почти все участвовавшие в бою были ранены, в том числе Повалишин и Баранов.

Раненный в руку, Баранов потерял много крови и вынужден был в течение нескольких дней лежать на койке у себя в каюте на «Ермаке», и Лисянскому пришлось одному продолжать начатое Барановым дело и принять на себя командование всей его многочисленной армией.

Потери ситкинцев убитыми и ранеными были ещё больше. Перед воротами долго валялись трупы их раскрашенных воинов с перьями на головах. Но главная их беда заключалась в том, что во время этой вылазки они истратили весь свой запас пороха. Тот порох, который Котлеан вёз от американцев, погиб, и это сделало их положение безнадёжным. У них было восемьсот ружей и две пушки, но стрелять они больше не могли.

Им оставалось только одно: начать переговоры. И переговоры начались.

Тянулись они целых семь дней и продолжались почти непрерывно днём и ночью. Никогда ещё в жизни Лисянского не было такой утомительной недели. Начались переговоры с помощью одной кадьякской женщины, которую ситкинцы захватили в плен, а потом отпустили, чтобы она рассказала Лисянскому об их намерении заключить мир. Потом к Лисянскому на «Неву» стали приезжать тайоны из крепости, по два, по три человека. Лисянский принимал их самым ласковым образом, угощал, одаривал топорами и бусами, они проводили на «Неве» по многу часов, возвращались в крепость, взамен них другие тайоны приезжали на «Неву», а дело почти не двигалось с места.

Лисянский ставил только одно условие: покинуть крепость. Он давал ситкинцам клятвенное обещание больше их не преследовать и разрешить им жить, где они пожелают. Приезжавшие тайоны один за другим соглашались на это условие. И всё-таки дело почему-то не двигалось вперёд.

Причин этому было много. Во-первых, в крепости не было ни единого мнения, ни единой власти. Одни тайоны хотели немедленного мира, другие старались оттянуть мир насколько возможно. Послы племени давали обещания, но племя от этих обещаний отказывалось. Партия непримиримых, группировавшаяся вокруг тайона Котлеана, редела с каждым днём, однако всё ещё оказывала сильное влияние на настроение в крепости.

Во-вторых, и это самое главное, осаждённые видели в предложениях Лисянского только обман, только коварство. Они не верили, что русские не собираются их истребить, – они ведь сами истребили гарнизон русской крепости! И убедить их в своём миролюбии Лисянский был не в силах. Они не сомневались, что он уговаривает их выйти из крепости только для того, чтобы удобнее было напасть на них и убить с жёнами и детьми.

Надо сказать, что Лисянский, обещая ситкинцам, что, выйдя из крепости, они будут в полной безопасности, иногда сам сомневался в возможности выполнить своё обещание. Дело в том, что пришедшие с Барановым индейцы тоже были убеждены, что Лисянский лукавит, и не сомневались, что ситкинцы будут отданы им на уничтожение. Они ликовали заранее, потому что ненавидели тайона