Водители фрегатов - Николай Корнеевич Чуковский

Свинины по случаю прибытия Эмаи было зажарено столько, что даже за ночь не могли съесть её всю. Недоеденное мясо развесили на ветвях деревьев, чтобы собаки не достали его. Новозеландцы держат все свои запасы под открытым небом: обычай запрещает им вносить пищу в хижину.

В сумерках пленников повели спать. Их привели в хижину, такую же, как та, в которой они спали прошлую ночь. Только дверь на этот раз была так низка, что пролезть в неё можно было лишь на четвереньках. С ними опять ночевали четверо вооружённых воинов.

Растянувшись на сене, Рутерфорд вдруг почувствовал под собой что-то твёрдое.

– Друзья! – закричал он, вскочив. – Смотрите! Они вернули нам наши ножи и кисеты с табаком!

Шесть ножей и шесть кисетов лежали на сене.

– Дураки! – закричал Джон Уотсон, схватив свой нож. – Этим ножом я завоюю себе свободу.

– Не торопись, Джон, – сказал Рутерфорд. – Нужно действовать осторожно и стараться не раздражать их по-пустому. Бежать отсюда нам некуда. Мы можем мечтать только о том, чтобы они сохранили нам жизнь.

В этот вечер у пленных моряков впервые появилась слабая надежда.

Пытка

Следующее утро принесло им новое испытание.

На рассвете их с шумом вывели из хижины и в сопровождении всей деревни потащили на поляну. В толпе Рутерфорд видел Ренгади, Эмаи и Эшу. Посреди поляны сидело несколько сморщенных стариков. Возле каждого из них стояла выдолбленная тыква, наполненная до краёв какой-то чёрной жидкостью. В руках они держали множество странных предметов, выточенных из костей; одна кость имела форму ножа, другая – стамески, третья – пилы, четвёртая – шила, пятая – топорика. Всё это было очень похоже на орудия пытки. Несчастные пленники испугались. Страх их особенно усилился, когда Эмаи приказал снять с них куртки и рубахи. Затем их схватили за плечи и повалили на траву. Каждого из них держали пять или шесть воинов, так что они не могли пошевелиться.

Эмаи поднял руку, и старые колдуны приступили к своей дьявольской работе. Они мочили острые костяшки в чёрной жидкости и резали ими кожу на груди и плечах пленников. Для разных порезов они употребляли костяшки разной формы. Кожа матросов покрывалась сложнейшими узорами, словно ковёр. Татуировщики стирали ладонями льющуюся кровь, чтобы она не мешала видеть направление линий. Боль была нестерпимая. Едкая чёрная жидкость жгла тело, как раскалённое железо. Раны сейчас же вспухали. Джек Маллон плакал. Смит, Джефферсон и Томпсон громко стонали. Джон Уотсон рычал от ярости и пытался укусить державших его дикарей. Один только Рутерфорд молчал во время всей операции. Зубы его были крепко стиснуты, и из груди не вырвалось ни звука.

Новозеландцы уважали только смелость и терпение. Кто отважен в бою, кто без слёз и стонов переносит страдания, вызывал их восхищение.

Все воины, окружавшие пленников, были татуированы. Они знали, что боль при татуировке так мучительна, что только настоящий герой способен перенести её, не крича. И в их глазах Рутерфорд стал героем.

Прошло полтора часа. Грудь и плечи каждого матроса были покрыты густой сетью припухших чёрных порезов. Татуировщики заявили, что работа кончена, и вытерли свои инструменты о траву.

Но герою полагается особая татуировка. Чем знаменитее и знатнее новозеландец, тем больше он татуирован. И Эмаи приказал в знак особого отличия татуировать Рутерфорду бока и спину.

Снова началась мучительная пытка. Товарищи Рутерфорда, которых уже никто не трогал, сидели на траве и тихо стонали, потому что всё тело их горело и ныло. А Рутерфорд молчал, хотя ядовитые ножи вонзались в его спину. Он молчал назло своим мучителям. Он стиснул зубы и молчал. Он решил доказать этим людям, что они не в состоянии заставить его крикнуть.

Вся спина его тоже покрылась узорами, а он по-прежнему не произносил ни звука. Шёпот удивления пронёсся по рядам зрителей. Ну и человек! И Эмаи решил оказать Рутерфорду ещё бо́льшую почесть – он приказал татуировать ему щёки.

Рабов новозеландцы не татуировали. Воинам татуировали грудь или грудь и спину. Эмаи хотел сделать белых пленников своими воинами и потому приказал их татуировать. Щёки татуировали только особенно отважным воинам. Лоб татуировали лишь вождям.

Вот наконец щёки Рутерфорда тоже искусно изрезаны. Его пытали почти четыре часа. Татуировщик сложил свои инструменты, и воины, державшие несчастного моряка, отошли в сторону. Но Рутерфорд как лежал, так и остался лежать на траве. Он даже не пошевельнулся. С его опухшего лица текла кровь. Кровь затекала ему в уши, в нос, в рот. Он пытался открыть глаза, но не мог. Глаза его распухли и не открывались.

Вдруг мягкая льняная тряпочка прикоснулась к его лицу и стёрла кровь. Он услышал над собой голос Эшу. Она что-то говорила ему. Он не понял её слов, но голос показался ему нежным и ласковым. Девушка взяла его за руку. Он сделал над собой усилие и встал, огромный, качающийся, слепой. Ноги едва держали его.

Эшу повела ослепшего великана за собой. Воины молча расступились, чтобы дать ему дорогу. Она провела его по деревенской улице, вывела за частокол и спустилась вместе с ним по склону холма к реке. Здесь она слегка толкнула его вперёд, и он вошёл в прохладную воду.

От воды ему сразу стало легче. Его воспалённые раны горели уже не так сильно. Он долго с наслаждением сидел в воде и просидел бы, верно, до самой ночи, если бы не услышал, что Эшу зовёт его. Он вылез на берег, она дала ему руку, отвела назад в деревню и усадила возле пылающего костра рядом с его товарищами.

Глаза Рутерфорда всё ещё были закрыты, но по запаху он догадался, что начался обед. Новозеландцы доедали вчерашнюю свинину. На этот раз за обедом пленники сидели не с рабами, а с воинами. Но есть им не дали, потому что они были табу.

Уроки новозеландского языка

«Табу» – странное, страшное, священное слово. Новозеландец, подобно всем другим полинезийцам, больше всего на свете боялся табу. Табу могли быть гора, лес, пища, река, человек, животное – всё, что угодно. Если гора табу – на неё нельзя взбираться, если табу лес – в нём нельзя охотиться, если табу пища – её нельзя есть, если табу человек – его нельзя убить, его нельзя трогать и он сам ни к чему не может прикоснуться, потому что всё оскверняет своим прикосновением. Табу накладывали вожди. Это суеверие помогало им управлять.

По обычаю, на воина после татуировки налагалось трёхдневное табу. Эмаи наложил табу на всех своих белых пленных. Им запретили прикасаться руками к пище, чтобы не осквернить её. Есть они не могли.

В первый день после татуировки они и не думали о еде, потому что непрекращавшаяся боль отбивала у них всякий аппетит. Но на следующий день всем, кроме Рутерфорда, стало значительно лучше, и они захотели есть. Тогда Эмаи изобрёл способ,