Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

Машина оставила за собой город. С обеих сторон отливают изумрудом ранние весенние поля.

Вася остановился у двенадцатого километра. Алексей Кузьмич вышел из машины и пошел по мокрой траве в сторону от шоссе. За ним неумело ступает длинными ногами Вася.

Алексей Кузьмич стоял среди бесконечного пустого поля. Мокрая трава облепила его сапоги. Вася стоял рядом.

Оба молчали. Алексей Кузьмич оглянулся кругом, обвел глазами поле – всюду было пусто, только вдали чернели развалины старой казармы да торчала кривая, голая одинокая верба.

– Площадка… – сказал Алексей Кузьмич.

Вася обвел глазами «площадку» и произнес не то соболезнующе, не то злорадно:

– Было ты поле, стала площадка!..

– Все оно здесь, – заговорил Алексей Кузьмич. – Верфь, эллинги, газоочистительная станция, газгольдеры, конструкторская – весь Дирижаблестрой!

– Ну, и в чем дело? – запальчиво перебил его Вася. – В чем дело, Алексей Кузьмич?.. Выдвинули нас в двадцать шестом цехом заведовать… не хуже людей заведовали. Выдвинули нас в замдиректора на сорок втором – тоже от людей не стыдно было! В чем дело, Алексей Кузьмич? А хоть бы и легче воздуха…

– Вот и в ЦК так говорят… – сказал Алексей Кузьмич, не то соглашаясь, не то размышляя…

II

Деревянный барак на площадке Дирижаблестроя. Фанерными листами отгорожен небольшой куток с надписью: «Начальник Дирижаблестроя».

Через все помещение, прогрызаясь сквозь фанерный заборчик, протянула длинную черную трубу печка-времянка.

В «кабинете» начальника сидит Алексей Кузьмич в оперном кресле с перламутровой инкрустацией. Перед ним колченогий стол, заваленный бумагами, проектами, образцами материалов. В «кабинете» шум, гомон, толпится строительный народ; десятник в запачканных известью резиновых сапогах унылым басом заявляет:

– Не хотят – и край!

Мурашко вскинул на него глаза.

– Как не хотят?

– А по какому им случаю хотеть? – огрызнулся десятник. – На Анилинстрое по четвертому разряду отрывают, а у нас по второму работай! Потом столовая, вроде… как бы… не удовлетворяет…

– Это почему?

– Никак, товарищ Мурашко, не удовлетворяет… Теперь землекоп какой? Ему котлеты подай, а другой выищется – бефстроганов требует. Пообтерся народ!..

Мурашко записал в блокнот и обернулся к другому прорабу – рябому человечку с металлическим метром в руках:

– Ты чего?

Многочисленность и непрерывность строительных огорчений выработали в прорабе мрачную решимость в выражениях:

– Я?.. Через два дня стану…

– Цемент?..

– Он… Бочек сорок наскребу – и аминь.

За перегородкой на ящике, заменявшем стул, сидела секретарша – полная, добрая, розовая женщина. На втором ящике, побольше, лежали бумаги и стоял телефон, похожий на полевой и напоминавший своим видом фронт и передовые позиции. Секретарша безмятежным голосом сказала через перегородку:

– Алексей Кузьмич! Четвертый стройтрест…

Мурашко взял трубку:

– Мурашко у телефона…

Тут возникает большой кабинет директора стройтреста, человека с удивленно-поросячьим молочным лицом. За креслом директора стоит, нашептывая ему что-то на ухо, зам с черно-синей шевелюрой и излишне выразительным лицом провинциального актера.

Директор стройтреста тонким обиженным голосом жалуется в телефон:

– Не иначе, товарищ Мурашко, как вы с луны свалились!..

– А мы воздухоплаватели, – мрачно отвечает Мурашко, – нам не страшно…

Зам нагнулся к уху своего патрона и прошипел:

– Ты покрепче!..

Директор весь надулся:

– Я повторяю, что цемента нет и не предвидится!

Зам приник к самому уху патрона:

– Ты пожестче!

– К вашему сведению, – раздается тогда удручающе ровный голос Мурашко, – к вашему сведению: из Новороссийска четырнадцатого по накладной номер девяносто четыре шестьсот одиннадцать в ваш адрес отгружено две тысячи тонн цементу. Двадцать первого он поступил на ваш московский склад. – И начальник Дирижаблестроя повесил трубку.

Поросячье лицо директора выразило высшую степень изумления и обиды.

– Говорит… четырнадцатого отгружено, – растерянно пролепетал он, – а двадцать первого поступило на склад!

Зам с излишне выразительным лицом побагровел, потом побледнел:

– Такое дело, Иван Семенович, это была одна записка… – зашептал он и стал озираться…

«Кабинет» Мурашко. Перед столом начальника стоял коротенький бухгалтер, похожий на гуся, собиравшегося взлететь. Поглаживая себя руками, он сдобным голосом выговаривал:

– Генеральную смету мы исчисляем в двадцать восемь миллионов.

За окном – дремучий голос:

– Аксинья, стрельни сорок копеек на заварку!

Мурашко посмотрел на оглаживающего себя бухгалтера:

– Не уложимся. Берите мою цифру – тридцать пять.

Бухгалтер весь вывернулся, как от удара бичом:

– Алексей Кузьмич, разрешите доложить…

Из-за перегородки – умиротворяющий голос секретарши Агнии Константиновны:

– Возьмите трубку… ЦК комсомола…

Возникает кабинет секретаря ЦК ВЛКСМ. В кресле беленькая девушка с косами, уложенными вокруг головы. Она пробежала глазами бумаги, лежавшие на столе, и заговорила с напористостью, которая не только была деловитость, но и молодость, и веселье, и сила, переполнявшие ее:

– Товарищ Мурашко, это тебе нужны, погоди?.. – Девушка еще раз пробежала бумагу: – Конструкторы дирижаблей, эллингов, причальных мачт, водители аппаратов легче воздуха, механики газоочистительной станции… Погоди… – Она перевернула бумагу и закончила еще неудержимей: – Инженеры с воздухоплавательным уклоном, чертежники, работавшие на проекте дирижабля?..

Мурашко, зараженный этим потоком юности и веселья, в тон девушке ответил:

– Мне.

Секретарь ЦК отложила бумаги в сторону.

– Так вот, получишь хороших комсомольцев без всякого уклона.

Мурашко встрепенулся:

– А что я с ними делать буду?

– А другие что делают? – Секретарь ЦК посмотрела в окно – за окном была Москва. – Перемотаешь на свою катушку.

– А хваленая помощь где? – сказал тогда Мурашко.

– Зато какого мы тебе комсорга подобрали, – прервала его девушка с косицами, – бригадир сборки с электрозавода. Кремень-человек.

Мурашко повесил трубку, но отсвет оживления не скоро еще сошел с его лица.

– Алексей Кузьмич, – подпрыгивал у его стола бухгалтер, – разрешите доложить… Не говоря уже об инструкции номер триста восемьдесят, нас форменным образом режут лимитами.

В комнату Мурашко не столько вошла, сколько вломилась крохотная девушка в льняных непокорных кудрях и с лицом, на котором было написано непоколебимое упорство восемнадцати весен…

– Предупреждаю, что я их в глаза не видела! – сказала она с порога.

– Кого это? – спросил Мурашко, мало чему удивлявшийся.

– Да дирижаблей этих…

– А зачем, собственно, вам их видеть?

– Вот новое дело! – удивилась девушка. – Комсорг от ЦК комсомола – и «зачем вам их видеть»!

– Комсорг от ЦК?

– Ага, – ответила девушка. – Познакомились…

Она тряхнула руку Алексея Кузьмича и направилась к двери.

– Пойду посмотрю общежитие строительных рабочих, что-то оно кисло у вас выглядит. На дрянь похоже…

И не столько ушла, сколько вывалилась.

– Скандальная девица! – заключил, глядя ей вслед, главный бухгалтер.

– Бомба! – добавил прораб и уступил место бухгалтеру, подпрыгивающему все сильнее.

– Алексей Кузьмич, лично для меня точка зрения правительства абсолютно ясна. Дело в том, что лимиты…

– Ставьте тридцать пять… – перебил Мурашко тоном, исключавшим дискуссию.

Секретарша открыла дверь и пропустила голубоглазого розового старичка.

– Профессор Полибин, – сказала она, и на добром лице ее появились испуг и значительность.

Мурашко замахал на всех руками; комната опустела. Мурашко придвинул профессору единственное кресло с инкрустацией, а сам присел