Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

Полибин заглянул в окно, огляделся кругом и медовым голосом произнес:

– Я бы отметил, что вы уже начали…

За перегородкой готовый взлететь бухгалтер пытался излить свое горе секретарше:

– Мне-то, Агния Константиновна, точка зрения правительства хорошо известна…

В «кабинете» Полибин, бегая по собеседнику голубыми глазками, сладчайше излагал целую декларацию:

– Я бы расценил, уважаемый Алексей Кузьмич, вопрос о кандидатуре на пост главного конструктора как вопрос более или менее неразрешимый… В самом деле, кто представляет данную дисциплину у нас в Союзе?

Мурашко придвинулся поближе на своей кипе.

– Знаменитый наш Иван Платонович Толмазов, – продолжал, неутомимо бегая глазами, Полибин, – академик, теоретик чистой воды…

– О нем и не мечтаем, – сказал Мурашко.

– Из школы Ивана Платоновича, – струился тенорок Полибина, – я бы остановился на Васильеве, но… молод, недопустимо молод…

– Недостаток, который с годами проходит, – заметил Мурашко. – А кого бы прикинуть помимо школы Ивана Платоновича?

Полибин – с остановившимися глазками, как бы проникая внутрь собственного сознания:

– Жуков, Петр Николаевич… Perpetuum mobile…[93] Фантаст, я бы выразился, маньяк… Есть еще Ястржемский, но этот, я бы сказал, не подойдет… не наш…

Мурашко согласился:

– Этот не подойдет.

Пауза.

– А если, уважаемый профессор, вас за бока?..

Необыкновенное благообразие проступило на розовом лице Полибина… Он открыл рот, но в это мгновение у секретарши за перегородкой разразилось сражение: сражалась кроткая Агния Константиновна с пожилой женщиной в берете и с вытертой горжеткой на шее.

– Профессор Полибин – величина, – тыча в Агнию Константиновну сумкой, кричала женщина с горжеткой, – но я мать, гражданка, перед вами стоит мать!

Сватовство в кабинете Мурашко подходило к концу.

– Я мог бы указать в заключение, – рябь душевного волнения тронула елей полибинского голоса, – указать на весь мой двадцативосьмилетний научный стаж, на всю мою общественную работу, как сочувствующего с тысяча девятьсот двадцать седьмого года…

Мурашко постучал указательным пальцем по собственному колену и поднялся:

– Обдумаем, дорогой профессор, обсудим… Поговорим…

Полибин, округлив спину, пожал сухонькой ладонью широкую руку Мурашко и попятился назад. В дверях на него налетела горжетка. Она пропустила его, потом загородила собой дверь и перешла в наступление:

– Товарищ директор…

Мурашко нахлобучил кепку:

– Послезавтра… Сейчас уезжаю…

Но до отъезда было далеко. В дверях стояло существо, победоносно возбужденное и готовое к бою.

– Когда у матери к вам такое горе, тогда можно подождать с отъездом. – И она вытащила из сумки письмо.

– Это не от кого-нибудь письмо… Это от Елисеева…

Мурашко пробежал письмо и с интересом взглянул на посетительницу.

– Вы мать Фридмана?

– Я мать лихача… – скорбно ответила женщина.

Мурашко – запихивая бумаги в портфель:

– Товарищ Фридман… Раиса Львовна?

– Раиса Львовна.

– Все это хорошо, пилотом мы его возьмем, почему не взять, но дело-то все через год, не раньше… Потом, он ведь по субстратостатам, а у нас Дирижаблестрой…

Но Раиса Львовна не поколебалась.

– Что я у вас спрашиваю? Я спрашиваю одно: имеет право мать хотеть, чтобы ее единственный сын раскрывал парашют не в пятидесяти метрах от земли, а в трехстах метрах?.. На месте товарища Ворошилова, – всхлипывая, сказала Раиса Львовна, – я бы такого человека разорвала на куски, но, как мать, я должна терпеть…

Мурашко решительно схватил портфель:

– Раиса Львовна, право, мне некогда…

Раиса Львовна высморкалась и вытерла глаза.

– У вас, наверное, тоже есть мама?.. Она бы меня поняла, ваша мама… Как он рос?.. – завопила она неожиданно. – Почему вы меня не спрашиваете, что я испытала, пока я его вырастила?.. Он же рос у меня на одном сливочном масле, на куриных котлетах, на одних витаминах. Душу я отдавала этим котлетам, все я отдавала этим котлетам, чтобы они, не дай бог, не пережарились, чтобы они, не дай бог, не недожарились… И что я этим достигла?.. Сегодня затяжной прыжок с неба, завтра с луны…

– Знаете что, Раиса Львовна, – перебил ее вдруг Мурашко.

– Нет, я не знаю, – всхлипывая, сказала мамаша Фридмана.

– Знаете что, – глаза Мурашко засверкали, и он придвинулся к ней вплотную. – Вы должны будете поставить нам столовую, Раиса Львовна. И если ваш Лева попадет сюда – кормить его вместе со всеми остальными котлетами на чистых витаминах…

Пораженная мамаша Фридмана сделала шаг назад:

– Вы, кажется, тоже лихач, товарищ директор… Я к вам пришла с таким горем…

Но Мурашко уже перешел в наступление:

– На чистом сливочном масле, на витаминах, а? Товарищ Фридман?

III

Ночь. Идущий поезд. Купе мягкого вагона.

Мурашко погрузился в чтение английской технической книги. Рядом с ним вяжет кружевной воротник для платья русая спокойная женщина с пробором, лет двадцати шести.

Женщина взглянула на часы:

– Первый час…

– Я выйду… вы ложитесь.

Мурашко вышел в коридор и закурил.

Из умывальной прошел рослый, смугло-румяный, длинноногий парень в форме Аэрофлота. На плече у него висело мохнатое полотенце, в руках он держал мыльницу.

– Мурашко!.. Здорово!.. Куда?

– В Воронеж…

– Попутчик?.. Попутчица?..

– Попутчица…

– Категория?..

Мурашко немного подумал.

– Скорей всего, домашнее животное…

– Неинтересно, – сказал рослый парень с полотенцем и вошел к себе в купе.

Мурашко курил у окна; в стекло – мокрые, черные, трясущиеся на быстром ходу поля.

Спутница Мурашко успела к этому времени облачиться в пижаму, расчесать гребнем мягкие волосы. Она вынула из чемодана черную кожаную трубку с чертежами, положила ее в сгиб постели к стене и прикрыла простыней; потом достала из сумки маленький револьвер и проверила патроны. Револьвер она положила под подушку, легла и укрылась одеялом.

IV

Невообразимый грохот. Размахивая деревянными саблями, сражаются двое мальчишек лет пяти-шести. Человек девяти лет играет на самодельном барабане, и, наконец, патриарх – двенадцатилетний Игорь – летает по комнате, уцепившись за деревянную модель большого дирижабля, подвешенного на веревках к потолку. Спокойствие сохраняет собака – старая лохматая собака, философски дремлющая на пороге.

Маленькие оконца заставлены геранью и кактусами. Повыше цветов укреплены клетки с птицами: здесь скворцы, дрозды, канарейки и птицы непонятного назначения. Все это поет, верещит, свистит.

В углу на двух табуретах – корыто. Пышно причесанная, пухлая женщина стирала белье, медленно и равномерно намыливая его. При этом она читала книгу, поставленную на подоконник.

На пороге этой необычайной комнаты в изумлении застыл Мурашко. На приход его никто не обратил внимания, только собака открыла один глаз и снова закрыла его.

– Я, гражданка, звонил, звонил…

При звуках чужого голоса дети перестали играть и с непритворным удивлением уставились на Мурашко. Летавший мальчик спрыгнул вниз. Собака вздрогнула от неожиданности.

– А у нас не заперто, – простодушно ответила женщина с высокой прической и стряхнула с покрасневших рук мыльную пену. – Что у нас возьмешь? Вам Жукова?.. Петя! – закричала женщина. – Петя!

В ответ ей сердито свистнул скворец.

– Нет его?.. – огорчился Мурашко.

Женщина вытерла руки о передник.

– Да есть он, только