Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

говорит идущий вместе с Васильевым второй бортмеханик Борисов, личность изглоданная и чем-то тоскливая, – очень занятная… Толмазовская вихревая теория, пожалуй, того…

– Не думаю… – процедил сквозь сжатые зубы Васильев.

Он быстро оглянулся по сторонам:

– Гроб… Летающий гроб. Вопрос еще – летающий ли?..

Мутные глаза Борисова с немым изумлением остановились на Васильеве. Тот еще раз оглянулся.

– Любительство… Авантюра!..

– Ты погоди… – растягивая слова, промычал Борисов, – ты…

– После поговорим! – Васильев заметил подходивших Наташу и Вихрашку.

– Товарищ Васильев! – позвала Наташа. – Это предательство, – сказала она Васильеву. – Это хуже, чем предательство, это тупость!

– Вечером собираю комитет комсомола, – сообщила Вихрашка и тряхнула головой.

Васильев вспыхнул:

– Вопрос в комитете поставлю я сам и еще кое-где…

Наташа всматривалась в него, как будто впервые увидела.

– Неужели ты действительно тупой человек? – произнесла она медленно, раздельно, испытующе, как бы спрашивая самое себя.

Васильев хотел ответить, сдержался, отошел, снова вернулся.

– Пожалуйста, дай мне чистый платок.

Наташа дает ему чистый платок и забирает грязный к себе в сумочку.

Вихрашка не может прийти в себя от изумления:

– Ну и хам!..

– Почему хам? – удивилась Наташа.

– Грязный платок сует!

– Да он уехал из дому и не успел чистый взять, – сказала Наташа. – Выйдешь замуж, тоже будешь о платках думать.

– Муж? – закричала Вихрашка.

– Вспомнила! – засмеялась Наташа. – Четвертый год…

У входа в столовую выстроился весь персонал во главе с Раисой Львовной.

– Товарищи пилоты! – встретила она прибывших заранее приготовленной речью. – Разрешите от имени коллектива стахановской столовой номер один… – И заметила сына. – Смотрите, мой лихач!.. – закричала мамаша Фридман.

– Мамаша, – недовольно сказал Лева, – вы опять набираете высоту?

Х

Общежитие пилотов. Ночь перед полетом. Ораторствует Петька:

– Я Мишке так и отрезал…

– Какому Мишке?

– Мишке Громову. Кому же еще?.. Нет, Миша, я в вопросах высотного режима с тобой не согласен… Можно и без кислородного прибора брать высоту… Важно присутствие духа…

– Треплетесь, – сухо заметил сидевший на кровати Борисов, – когда тут гроб!..

– Какой гроб? Глазетовый? – осведомился Лева.

– По желанию заказчика, – огрызнулся Борисов. – Летающий гроб инженера Жукова с кольцом на хвосте! Я вихревую теорию тоже читал, кольцо в пограничном слое будет неуправляемо, это факт…

– Ну, если бы Вася тебя слыхал! – вскричал Петренко.

– Какой Вася? – с досадой спросил Борисов.

– Да Молоков же!..

– Отвяжитесь! – тоскливо сказал Борисов. – Тут нарушается целая научная теория!..

В дверях Елисеев.

– Митинг перед полетом?.. Спать!

– Есть, спать! – ответил Лева и растянулся на кровати.

Мигая глазами, перед Елисеевым стоял второй бортмеханик Борисов.

– Товарищ командир, разрешите сделать заявление… На основании полетного наставления СССР от полета отказываюсь ввиду ненадежности кольцевой системы управления.

Пауза.

Молчание; поиграли скулы Елисеева и окаменели.

– Пожалуйста, – сказал он. – Имеете право. Еще есть отказ?

Молчание.

– Отказов нет, – сказал Лева.

– Отказов нет, – повторил Елисеев. – Спать! – И, обернувшись к Борисову: – Переходите в четвертое общежитие…

Елисеев вышел.

Борисов торопливо собирал вещи.

Молчание. Оно длится так долго, что становится невыносимым.

– Ладно, – бормочет Борисов, собирая вещи, – воздушное наставление тоже попусту не писали…

В эллинге опробование водородных моторов. Перед Мурашко вырос Елисеев.

– Второй бортмеханик отказался пойти в испытательный полет, мотивирует ненадежностью системы управления.

– Товарищ командир, – трепеща, сказала Вихрашка, – я всю винтомоторную группу своими руками собирала…

– Не могу взять в полет непилота, – сказал Елисеев.

– «Не могу взять»! – проворчал Жуков. – А кого брать, как не ее?.. У нее не полет в глазах, звезды в глазах!

Елисеев улыбнулся:

– Звезды в глазах уставом не предусмотрены…

Сомнения разрешил Мурашко:

– Пойдешь в полет как член испытательной комиссии.

– «Спасибо» говорить? – буркнула Вихрашка.

– Обойдется.

– В глазах же полет, – ворчал Жуков. – Чего вам еще?..

XI

Раннее утро. Косые лучи солнца. Стартовая команда выводит из эллинга дирижабль. В стороне стоит группа членов ученого совета.

– Я бы отметил весьма оригинальную форму объекта.

Фраза эта не может принадлежать никому, кроме Полибина.

Толмазов, стоящий особняком, увидел рядом с собой Васильева и высоко поднял бровь.

– Вы не летите?

– Мною подано особое мнение, – мрачно сказал Васильев.

Мощное гудение мотора.

– Я бы сказал… – начал Полибин.

– А вы скажите, – перебил его Толмазов.

Толмазов был невежлив. От этого даже Полибин разинул рот…

В рубке управления дирижабля – Елисеев, Фридман, Петренко.

У моторной группы – бортмеханик и Вихрашка.

По внутреннему коридору дирижабля идут Наташа и Мурашко…

– Ну вот и летим, Алексей Кузьмич…

– А ведь насилу разрешили, – сказал Мурашко. – Толмазов с Васильевым поработали… как следует…

Команда Елисеева.

– Дать свободу!

– Есть, дать свободу! – ответил стартер.

– В полете! – крикнул стартер.

– Есть, в полете, – ответил Елисеев.

Дирижабль оторвался от земли.

Жуков постоял у окна, борода его вздрагивала, потом, спотыкаясь, глядя вперед невидящими глазами, подошел к приборам.

– Рули на взлет! – команда Елисеева.

– Есть, рули на взлет!

– Держать высоту восемьсот!

Мощное, ровное гудение моторов.

Молниеносные, ловкие, уверенные движения Вихрашки у моторов.

Голос Елисеева:

– Дать полный газ!

– Есть, дать полный газ! – как эхо отзывается пилот…

На земле.

Члены ученого совета следят за эволюциями дирижабля.

– Я бы сказал, – просачивается голос Полибина, – что атмосферная тень более или менее бессильна парализовать кольцо Жукова…

На дирижабле. Далекий голос Елисеева:

– Держать курс сто двадцать!

И тотчас же эхо:

– Есть, держать курс сто двадцать!

Жуков взглянул на прибор.

– Скорость триста! – закричал он на весь дирижабль и простер руки – на него прыгнула Вихрашка, поцеловала его и убежала к моторам.

– Я очень счастлива! – сказала Наташа, пристально по своей привычке глядя на Жукова.

На земле.

Полибин не может отказать себе в удовольствии сообщить академику Толмазову:

– Я бы отметил, что дирижабль абсолютно свободно управляется по горизонтали, что до некоторой степени противоречит вихревой теории…

В воздухе.

Голос Елисеева в мегафоне:

– Иду на посадку!

– Давай, Елисеич, – радостно ответил Мурашко.

Голос Елисеева яснее:

– Приготовиться! Переложить рули на посадку!

И сейчас же отзываются покорные голоса:

– Есть, переложить рули на посадку!

Но высота не убывает.

Дирижабль описал еще один круг. Фридман снова повернул штурвал. Жуков посмотрел на альтиметр. Высота не убывала.

– Товарищ командир! – негромко докладывает Фридман. – Рули высоты отказали!

Елисеев покраснел.

– Переложить резко рули на посадку!

– Есть, переложить резко рули на посадку.

Еще один круг. Фридман повернул штурвал. Вздрогнуло кольцо на хвосте дирижабля. Высота не убывала.

– Потеряла я колечко, – процедил про себя Елисеев, – потеряла я любовь…

Еще один круг.

На земле.

– Что такое, Иван Платонович? – тревожно спросил Васильев.

– Они не могут опуститься, – сказал Толмазов, – что и следовало ожидать…

– Позвольте, – взвизгнул Полибин, – вы говорили, что они не смогут подняться!

В воздухе.

– Ветер, – говорит Елисеев обыкновенным своим голосом, – как бы не забросило на высоту… – И другим голосом скомандовал: – Рули на посадку до отказа!

Лева Фридман с усилием повернул штурвал. На корме дирижабля громко хлопнуло кольцо; рванулась и поползла