Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

– Травлю газ, – обыкновенным своим голосом сказал Елисеев Мурашко, – и сажусь статически. С этим кольцом иначе опуститься нельзя.

Дирижабль метало над полем. Елисеев заглянул вниз, на качающуюся землю…

– Пилотам Фридману и Петренко выйти на оболочку, – сказал он, – осмотреть оперение, закрепить штурпроводку!

– Есть, выйти на оболочку.

За штурвалы сели Елисеев и штурман.

По внутренней шахте на оболочку выходят Фридман и Петька. Они ползут по оболочке, цепляясь за стропы, раскачиваемые ветром. Поддерживая друг друга, ползут к хвосту, нащупывают оборванный кусок троса, завязывают его узлом.

Дирижабль прибивало ветром к земле.

– Как?.. – спросил Мурашко.

– Лучше не бывает, – ответил Елисеев. – Заработал руль направления.

И сказал в мегафон:

– Всему экипажу, кроме пилотов, приготовиться к прыжкам!

– Есть, приготовиться к прыжкам!

– Зачем? – спросил Мурашко.

– Не рассуждать! – побагровел Елисеев. – Выполнять приказ! Прыгать по аварийному расписанию!..

Первым прыгнул за борт Мурашко. Затем посыпались бортмеханик, штурман, радист, инженер корабля.

Вихрашка, подбегая к выпускному люку, успела пожать руку Леве Фридману.

Наташа на мгновение задержалась у выпускного люка:

– Петр Николаевич, что же вы?..

– Разговоры?! – раздался голос Елисеева.

И Наташа полетела вниз.

Белыми облачками парили в воздухе парашютисты. Внутри остались замершие у рулей пилоты, Елисеев и Жуков.

– Товарищ Жуков, прыгайте!

Жуков отмахнулся.

– Бросьте молоть чепуху! Я буду до конца.

Резкий поворот рукоятки управления газом. Хлопнул, открываясь, газовый клапан.

Дирижабль шел вниз. На мгновение мелькнуло скуластое лицо Елисеева, широко раскрытые глаза Фридмана…

На земле.

Раиса Львовна вышла в форменной тужурке из здания столовой. Две подавальщицы несли за нею на блюде шоколадный торт в виде дирижабля.

– Скорей, – сказала Раиса Львовна. – Они идут домой!..

Дирижабль шел вниз.

– Отдать гайдтропы! – скомандовал Елисеев.

Полетели якоря. Дирижабль качнулся и вздрогнул в нескольких метрах от земли.

По полю бежала стартовая команда, хватая раскачиваемые ветром стропы. Нос дирижабля стукнулся о землю. Отлетел в сторону Елисеев. На него скатился расколотый прибор. Жуков упал на палубу, повалился в сторону. Пилоты уцепились за штурвал.

– Потеряла я колечко… – сказал Елисеев. – Все в порядке. – И вытер выступивший на лбу пот.

Фридман сидел, вцепившись обеими руками в штурвал.

– Вылезай, приехали! – сказал ему Елисеев.

Один за другим приземлялись парашютисты. К Наташе подбежал трясущийся Васильев. Задыхаясь, она сказала:

– Сережа, ты не помнишь, как мы рассчитали рейнольсы?

К дирижаблю бежали люди. Из открытого люка Елисеев и Лева вынесли неподвижное тело Жукова.

Всхлипнула мама, на торт мелко закапали слезы…

Из-под черной гривы волос по высокому лбу Жукова расползалось пламенное, алое пятно крови. Расколотые очки бессильно свисали врозь.

– Послушайте, Жуков… – сказал Толмазов, первым подбегая к раненому.

Кровавое пятно на лице Жукова делалось все больше и заливало щеки.

XII

Ночь. Три ослепительных луча висячих ламп озаряют склоненные головы Мальцевой, чертежницы Вари и лысую луковицу доброго старого тощего инженера Лейбовича.

В углу, затянутом тьмой, незатухающе светятся глаза Вихрашки.

– Ты скоро, Наташа? – говорит она чуть слышно и не двигаясь с места.

– Скоро…

Группа Мальцевой ищет ошибку в конструкции дирижабля. Ищут ошибку и в другом конце коридора – в кабинете Мурашко, в новом кабинете Мурашко, с тяжелой мебелью, с коврами и портьерами.

Это бурное заседание одной из бесчисленных комиссий с тем накалом страстей, который обычно предшествует переменам в жизни учреждения.

У стола выпрямился Мурашко, неправдоподобно бледный. К нему тянутся руки, сжимающиеся в кулаки, несутся яростные крики.

– Тысячи раз вам сигнализировали! – вопит Борисов.

– Право на риск! – стучит по столу графином Фридман.

Грохот восклицаний заглушил его слова. Этот грохот прорезал беспечный тенорок.

– Что за шум, а драки нет! – входя, сказал Полибин, обмахнул платочком кресло и опустился в него.

Пренебрежение, значительность, почти брезгливость, с какой он развалился в кресле, были так разительно несхожи с прежним Полибиным, что собрание застыло…

– Давайте, уважаемый, – пряча платок, кивнул Полибин Мурашко. – Давайте, я слушаю вас…

Чертежная, населенная призраками тревоги и молчания.

– Наташа, ты скоро?

Наташа встала, колеблясь, и словно чужими ногами подошла к столу Лейбовича, разложила чертеж, подозвала глазами Вихрашку.

– Мне кажется, что это здесь, Лейбович.

Озаренные лучом головы над расчетом…

В кабинете Мурашко. Закинув голову, говорит Мурашко, опираясь ладонями о край стола:

– Я возражаю и буду возражать до конца…

– Короче, уважаемый, – прерывает его Полибин.

В чертежной.

Варя, Наташа и Лейбович вскочили, как будто на месте чертежа увидели зашевелившуюся змею.

Наташа закрыла глаза, потом открыла их, лицо ее было смочено слезами…

– Вихрашка, милая… – сказала она и протянула обе руки вперед.

– И все-то дело, – ожесточенно трясла мальчишеской головой Варя. – И вся-то авария!

Вихрашка переводила глаза с Лейбовича на Варю, с Вари на Наташу.

– Лейбович, милый, – сказала Наташа, дернулась, схватила расчет и опрометью убежала.

Из кабинета Мурашко шумной толпой вывалились в коридор заседавшие.

С несвойственной ему положительностью Фридман сказал шедшему рядом с ним Петренко:

– Дирижабль я, конечно, сожгу… Гробокопатели его не увидят!.. Ты меня не знаешь, Петренко…

– Я тебя знаю, – возразил Петренко.

Мимо них прошел Мурашко. Его догнал мелкими шажками Полибин и взял начальника Дирижаблестроя под руку:

– Просился к вам старый Полибин – пренебрегли! А Полибин тут как тут… как будто бы и не стоило ссориться со стариком…

И стучащими, старательными шажками он побежал дальше. Ему навстречу, несомая крыльями счастья, мчалась Наташа. Крылья эти принесли ее к Мурашко.

– Ну-с, так-с, – сказал Мурашко, – слушали, постановили: предложить некоему Мурашко работу, пока суд да дело, свернуть; Жукова отстранить, дирижабль не то выбросить на свалку, не то снести в ломбард!..

– Алексей Кузьмич, – перебила его трясущаяся Наташа.

– Еще не все! Материалы передать прокурору. Теперь все.

– Алексей Кузьмич, – тихо сказала Наташа и взяла начальника за руку. – Я нашла ошибку…

XIII

Он почти лег на стол. Магический свет лампы падает на гриву волос, на повязку, сквозь которую проступила кровь. Жуков чертит.

Звонок.

– Войдите, – и он приблизил лицо вплотную к чертежу.

Но это звонок у входной двери. У входной двери Наташа, Фридман, Вихрашка.

Ночь. В машине сквозь стекло мелькнуло лицо Васи. Звонок трещит безостановочно.

– Не слышит, – сказал Фридман и дернул ручку. Дверь открылась. Она не была заперта. Комсомольцы на цыпочках прошли коридор и детскую, где спали четыре маленьких Жукова.

Подняв голову от чертежа, Жуков увидел гостей.

– Петр Николаевич! – Голос Вихрашки вздрагивал, он был неумело суров и неумело торжествен. – От имени комитета комсомола, от имени всех комсомольцев мы выражаем вам сочувствие… И потом еще – мы выражаем уверенность…

– Я нашла ошибку, – ласкающим своим голосом сказала Наташа.

– Будет летать, маэстро!.. – закричал Фридман и осекся. Отсутствующее лицо Жукова. Пятно крови, как звезда, на повязке, глаза, устремленные поверх собеседников.

– Петр Николаевич, – выдвинулась Вихрашка вперед, – мы должны сейчас же сделать…

– Делать надо вот что… –