Опасная Химия - Ольга Дашкова

Я выбрала безопасность вместо любви. Выбрала гарантированное будущее вместо того, чтобы рискнуть и поверить в нас. И теперь каждый день расплачиваюсь за этот выбор.

У меня есть все, о чем я мечтала: хорошая учеба, карьерные перспективы, налаженная семейная жизнь. Но нет тебя. И от этого все остальное кажется неважным.

Прости меня. Не за то, что предала – такое не прощают. Прости за то, что была трусихой. За то, что не поверила в силу того, что было между нами.

Твоя Аня.

P.S. Если когда-нибудь захочешь встретиться – я буду ждать. Всегда»

Сегодня воскресенье, самое время написать новое письмо. Но я сижу за столом с чистым листом бумаги и не знаю, что еще можно сказать. Два года односторонней переписки, два года монологов в пустоту.

Может, пора остановиться? Может, он правда не читает эти письма?

Но рука сама тянется к ручке. Потому что эти письма – единственное, что связывает меня с тем временем, когда я была по-настоящему счастлива. Пусть всего несколько недель, но это были лучшие недели в моей жизни.

«Привет, Никита. Сегодня такой же серый осенний день, как в тот раз, когда мы познакомились…»

Глава 15 Никита

Сижу на своей кровати в казарме и держу в руках очередное письмо от Ани. Конверт уже надорван – я не смог сдержаться и вскрыл его сразу, как только дежурный принес почту.

Два года, семьдесят три письма, и каждое из них лежит в моем прикроватном ящике, аккуратно сложенное в хронологическом порядке.

– Опять твоя студентка тебе строчит? – ухмыляется Савельев, мой сосед по койке. – Ты бы хоть раз ответил девочке. А то она там небось уже думает, что ты письма не получаешь.

– Получаю, – коротко отвечаю, разворачивая листы.

– Ага, получаешь, читаешь и складываешь в ящик, как сокровища, – подкалывает Морозов с соседней кровати. – Лучше бы местных девок снимал. Вон Антоха каждые выходные с новой.

– Отвалите, – бросаю я им, но в голосе нет злости.

За два года мы стали почти братьями. Савельев – сын фермера из-под Рязани, Морозов – москвич из рабочей семьи. Парни простые, надежные. Они быстро поняли, что я не из тех мажоров, которые привыкли покупать все за папины деньги. В военном училище я растерял весь лоск и наглость богатого мальчишки.

Или это сделала Анна. В ее голосе звучала боль, когда она говорила, что я все разрушаю.

– Слушай, Черный, – Савельев садится на край моей кровати, – а что это за девушка такая? Два года письма строчит, а ты молчишь как партизан.

Откладываю письмо, смотрю на него.

– Та, из-за которой меня сюда отправили.

– Серьезно? – Морозов проявляет любопытство. – А что случилось?

Рассказывать всю историю нет желания. Но парни заслуживают хотя бы часть правды.

– Влюбился. Как дурак. А она выбрала учебу.

– Больно, – кивает Савельев. – А зачем тогда письма шлет?

– Понятия не имею.

Лгу. Прекрасно понимаю зачем. Она мучается виной. И эти письма – ее способ искупления.

Читаю последнее письмо, и в груди снова поднимается та же боль, что и два года назад. Анна пишет о своих успехах в университете, о том, как изменилась ее семья, как мать прошла реабилитацию.

«Никита, я люблю тебя. Люблю до сих пор. И именно поэтому мне так больно от того, что произошло между нами»

– Блин, да у тебя лицо как после похорон, – замечает Морозов. – Что там такого страшного она пишет?

– Что любит меня, – честно отвечаю.

Парни переглядываются.

– И в чем проблема? – спрашивает Савельев. – Любит, ты ее любишь. Чего еще-то надо?

Если бы все было так просто.

– Она из другого мира. Ей нужна карьера, стабильность, правильная жизнь. А я… Я бы ее погубил.

– Да ладно тебе, – машет рукой Морозов. – Посмотри на себя. За эти годы из психопата превратился в нормального мужика. Дисциплинированный, ответственный. Да любая девчонка была бы счастлива.

Любая, но не Анна. Она слишком умная, чтобы связаться со мной всерьез.

– Сегодня выпускной, – меняю тему. – Завтра свобода.

– Ага! – оживляется Савельев. – Наконец-то на гражданку! Девочки, выпивка, нормальная еда!

– Ты куда поедешь? – спрашивает Морозов.

– Домой. В Москву.

– К отцу?

– Ну да.

И к Ане. Хотя она об этом не знает.

За эти два года я много думал о том, что произошло между нами. О том, как я ворвался в ее жизнь, как едва не сломал ее планы, как довел до предательства собственных чувств.

Она была права. Я действительно все разрушал.

Но армейская дисциплина изменила меня. Научила контролировать гнев, думать прежде чем действовать. Научила ценить то, что имеешь, и не требовать большего.

А еще я понял, что люблю ее именно за то, что она меня оттолкнула.

Любой другой на ее месте попытался бы использовать мои чувства в своих интересах. Попросил бы денег, помощи, связей. Но Анна выбрала свой трудный путь. Потому что была честной. Потому что понимала – между нами нет будущего.

Или не было. Тогда.

Вечером мы сидим в казарме, болтаем обо всем подряд. Завтра утром нас отпустят домой, и непонятно, увидимся ли мы еще когда-нибудь.

– Слушай, Черный, – говорит Савельев, – а ты все-таки к своей писательнице поедешь?

– Не знаю.

– Езжай, – советует Морозов. – Два года человек тебе письма шлет. Это о чем-то говорит.

– О том, что она чувствует себя виноватой.

– Может. А может, о том, что не может тебя забыть.

В последнем письме она написала: «Если когда-нибудь захочешь увидеться – я буду ждать. Всегда»

– Как думаешь, стоит рискнуть? – спрашиваю у парней.

– А что терять? – пожимает плечами Савельев. – В худшем случае пошлет тебя. В лучшем…

– В лучшем что?

– В лучшем станешь счастливым идиотом, – смеется Морозов.

Счастливым идиотом. Звучит неплохо.

***

Домой я приехал через три дня после выпуска. Отец встретил меня в аэропорту, и я не сразу узнал его – постарел, поседел, в глазах появилась какая-то усталость.

– Сынок, – он обнимает меня, и я чувствую, что он искренне рад. – Как же ты изменился.

Действительно изменился. Плечи стали шире, мышцы крепче. Лицо утратило мальчишеские черты, стало более жестким, мужественным. Взгляд – более сосредоточенный, менее импульсивный.

Внешне я стал другим. Но внутри мои чувства к Ане остались такими же сильными.

По дороге домой отец рассказывает о своих делах, о том, как он расширил бизнес.

– Знаешь, Никита, если бы не армия, ты бы сейчас сидел в тюрьме. Или спился. Или еще что-нибудь