Подарок из прошлого - Екатерина Алексеевна Каретникова

хватало! – проворчал Лис себе под нос и повернулся к Василисе. – Ты неправильно говоришь. Надо спрашивать: хоккей или меня. Тогда собеседнику захочется ответить: меня. В смысле, тебя. А раз у тебя вопрос заканчивается словом хоккей, то и ответ напрашивается. Не тот, который ты хочешь услышать.

– Думаешь? – удивлённо протянула Василиса.

– Я это где-то читал, – признался Лис.

А сам подумал, что, кажется, удачно увернулся от дурацкого вопроса. Вот ведь переклинило её!

– Хочешь, я тебе спою что-нибудь?

Василиса чуть-чуть сморщилась, будто про лимон вспомнила.

– Я вообще-то в музыкалке учусь. У меня слух абсолютный, – заявила она.

– У меня тоже! – хмыкнул Лис и снял с гвоздя гитару.

Он решил пока на Василису не смотреть, чтобы не мешала. Гитара привычно скользнула в руки, Лис перекинул ремень через голову и сжал медиатор.

Первые ноты-звуки легко вздохнули, а потом аккорд за аккордом сложились в песню. И сразу же мелодия подхватила Лиса, унося из комнаты в параллельное пространство. Туда, где не было ни лимонно-кислой Василисиной физиономии, ни обоев, сорванных и болтающихся по углам лоскутами, ни обиженной Лизиной ухмылки за прикрытой дверью.

Это была старая песня, очень старая. Лис слышал её от дяди Вольдемара, ещё когда был жив отец. И когда дядя Вольдемар ещё пел. Лис знал, что это самая лучшая песня про любовь. А может, и не про любовь вовсе. А про острые снежинки на ладони, чернила, разлитые с небес, и про цепочки следов, которые то сходятся, то расходятся и каждый раз кажется, что навсегда.

После первых аккордов Лис окончательно успокоился. Как будто из чужого мира он вернулся в свой, привычный и знакомый до последней ноты. В этом мире всё было так, как должно быть, без обмана и суеты. Он просто пел. И ему даже было всё равно – слушает Василиса или нет.

Песня закончилась, как будто нитка оборвалась. Лис замолчал, погладил медиатором струны и только теперь поглядел на Василису.

Она сидела очень прямо и смотрела на Лиса. В упор, не отрываясь. Он облизал мигом пересохшие губы и забыл про всё на свете. Даже про то, как она оказалась в этой комнате и что он делал пять минут назад. Кровь стучала в ушах, в висках, в запястьях. Лис как будто умирал. И как будто не мог умереть никогда.

– Это, – спросила Василиса, – взаправду?

Лис не понял, о чём она, но на всякий случай кивнул. Тогда Василиса встала, подошла к нему, и через мгновенье он понял, что от неё не только пахнет мятой. Привкус на губах у неё тоже мятный-мятный, до горечи.

Глава двадцать вторая

Гришка. 1944 год

За три дня ребята привыкли к лодке. И к сараю привыкли. Там можно было сидеть в дождь. А ещё смотреть на реку, болтать, чинить лодку, сушить промокшую одежду. Одежда в лодке намокала быстро. То волна перехлёстывала через борт, то не слишком умело заделанные дыры начинали течь. Тогда приходилось вычерпывать воду сделанными из консервных банок черпаками и чалить к берегу. А там забивать дырки понадёжней.

На четвёртый день испытаний лодка почти не текла. Правда, на дне вода всё равно плескалась, но её было немного.

– Сегодня на рыбалку поплывём! – объявил Митяй. – К Синей Отмели. Голавля будем брать. И кого попроще.

– Ух ты! – одобрил Лёха. – Пойду червей накопаю. На всех. У нас в навозной куче червяки жирные! Для голавля самое оно.

– А я удочки проверю, – подхватился Санька. – Сто лет ведь не рыбачили. С самой осени.

– Дуйте! – разрешил Митяй. – Но к шести чтобы были тут. Ждать никого не буду.

Гришка озадаченно почесал в затылке.

– Мне тоже дуть? – спросил он Митяя.

– Как хочешь, – пожал плечами Митяй. – Удочку тебе может Санька одолжить. Он всегда запасную таскает. Своей-то ещё нет, небось? Не обзавёлся?

Гришка помотал головой:

– Отцовская есть.

– Ну смотри!

Гришка лихорадочно соображал. Если он придёт с отцовской удочкой, будет здорово. У неё и поплавок красный с петушиным пером, и леска тонкая и прочная, и крючок-зазубренник, ни одна рыба не сорвётся. Удилища, правда, пока нет, но это ерунда. Он за домом куст лещины видел вполне подходящий. Срезать да обстрогать – дело недолгое, до вечера справится. В общем, да…

Но было у такого расклада событий одно большое «но». Гришка совсем не знал, как отреагирует на рассказ о рыбалке отец. Он ведь строго-настрого запретил Гришке покидать село. Вдруг, как услышит, что Гришка собрался с ребятами на лодке до Синей Отмели, скажет «нельзя», а то и запрёт Гришку в комнате, чтобы не сбежал? А Гришке сидеть под замком ой как не хотелось! А на рыбалку, наоборот, хотелось до одури. Ведь он ещё никогда всерьёз рыбу не ловил. А тут намечалось дело очень даже серьёзное.

– И червей Лёхиных мне хватит? – уточнил Гришка у Митяя.

– Их всем хватит, – успокоил Митяй. – Лёха – парень нежадный. Хоть тараканы у него – будь здоров!

– Дома тараканы? – ужаснулся Гришка.

– В голове, – объяснил Митяй. – Он считает, если пять камушков разноцветных найдёт, день счастливый. А нет – нет.

– И часто находит?

– Бывает за полсуток, а бывает и за неделю.

– Находит, а потом? С собой носит? Или коллекцию собирает?

– Он ими знаки выкладывает. Ну там, если место пометить нужно, чтобы не забыть, или поворот на тропе.

Гришка вздохнул понимающе. У него тоже были свои приметы. Верные. Только Гришка никому про них не рассказывал, чтобы не засмеяли. А Лёха вот не стеснялся.

Домой Гришка не пошёл. Но и с Митяем не остался. Решил побродить по берегу. Просто так. Он и раньше хотел посмотреть, что здесь и как. А главное – чем можно поживиться. Но пока ничего интересного не находилось. Даже та прибрежная трава, у которой были сладкие мучнистые корни, здесь не росла. А у посёлка её было много-много. И в Гришкиных родных местах она встречалась часто.

Земля под ногами была влажной и вязкой. Стоило Гришке остановиться, как сапоги начинало затягивать мутной грязью. С каждой минутой эта жижа поднималась всё выше – от подошв к щиколоткам, от щиколоток к икрам. Гришка побаивался, что если он простоит на одном месте подольше, то грязь затянет сапоги целиком. А может, и не только сапоги, но и самого Гришку. Поэтому он останавливался ненадолго, крутил головой, осматриваясь, и топал дальше.

Берег казался пустынным. Как будто кроме Гришки тут никого и не было с самой зимы. Ни следа на песке. Ни лодки на приколе. Гришке стало жутковато.