Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Лицо доктора Уилкинсона посерьезнело, и он крепко пожал мальчугану руку:

– Я полностью тебе доверяю. Так что давай-ка сперва Нэнни вылечим, а после уж разберемся со счетами.

Столь истинно джентльменский способ вести дела до такой степени восхитил Джека, что лицо его расплылось в широкой улыбке, а загрубевшие ладони крепко сжали большую белую руку доктора.

Мистера Уилкинсона уже торопили дела, однако он провел еще какое-то время за разговором с ребятами. Потому что собственных детей у него не было, и от присутствия этих двоих сделалось исключительно хорошо на сердце. А они взирали на него как на волшебника, давшего им испить чудодейственного эликсира, который их исцелил от всех пережитых бед.

Назавтра добрый этот врач пришел к ним домой. Нэнни была абсолютно уверена в благополучном исходе операции и ничуточки не испугалась, когда услышала от мистера Уилкинсона, что у него все готово, а он, прежде чем прикоснуться к глазам пациентки, нежно поцеловал ее.

– Можно Джек будет держать меня за руки? Тогда я уж точно смогу лежать неподвижно, даже если мне станет больно, – сказала она.

И бледный от тревоги Джек, встав перед ней на колени, держал ее за руки все те минуты, которые ему показались чуть ли не вечностью.

– Ну что, теперь ты видишь, дитя мое? – убрав наконец искусные руки от ее глаз, спросил доктор.

Девочка села на кровати, чуть наклонилась вперед и радостно выкрикнула, повергнув в счастливый трепет присутствующих:

– Лицо Джека! Я вижу! Вижу его!

Всего лишь круглое, веснушчатое лицо с полными слез глазами и полоской крепко сжатых губ ясно представилось ее избавленным от губительной пленки глазам, но даже лик ангела не показался бы ей прекраснее.

И когда ее уложили поспать, забинтовав глаза, это лицо ей приснилось. Лицо дорогого друга, который ее так любил.

Позже, когда за глаза Нэнни уже можно было не опасаться, Джек принес ей букет одуванчиков, и она любовалась ими, как никогда прежде, а Джеку солнечный свет, заливавший комнату, представлялся каким-то особенно ярким и будто бы обещающим перемены к лучшему в его жизни.

И перемены действительно произошли. На полсотни найденных долларов ему посчастливилось приобрести то, что ни за какие деньги не купишь. Доктор сперва вообще не хотел принимать от него плату, но Джек по-мужски твердо изрек:

– Уговор есть уговор, сэр. И долг свой я оплачу. Но буду счастлив, коли Нэнни и впредь будет получать все, что нужно ее глазам.

Тогда мистер Уилкинсон, улыбнувшись, гонорар принял. И Нэнни получила не только все, что требовалось ее глазам, но также одежду, еду, заботу и еще много-много другого. Пятьдесят долларов-то оказались вложены Джеком в банк, имя которому Доброта, а банк этот платит очень щедрые проценты за каждую малость, что доверена ему на хранение.

Выяснив у сведущих людей, насколько больше пятидесяти долларов стоила в действительности операция Нэнни, Джек настоял на том, что долг доктору отработает. Тот согласился и нанял его посыльным. Новое дело мальчугану понравилось. Исполнял он свои обязанности рьяно и с удовольствием, а участие мистера Уилкинсона, ненавязчивое, но весьма существенное, внесло в жизнь Джека множество изменений к лучшему. Позади остались дни, когда он голодал, носил лохмотья, тягал неподъемные тяжести и рылся в мусорных кучах. Мальчика окружали теперь удобства, о которых он прежде даже не догадывался. Среди новых обязанностей самыми лучшими для него стали часы, когда он ездил с доктором в экипаже с визитами. Дожидаясь мистера Уилкинсона, Джек увлеченно читал, а по пути от пациента к пациенту мистер Уилкинсон с ним разговаривал, и беседы эти приносили им обоюдное удовольствие. Джек жадно впитывал знания, а доктору все ясней становилось, сколь пытлив ум и благородно сердце у его преданного слуги. Правда, слугой он никогда Джека не называл. «Мой маленький джентльмен» – вот как все чаще (если не просто по имени) доктор к нему обращался.

Окна во двор

Усевшись писать возле окна во двор, я время от времени поглядываю на окна соседних домов, и жизнь их обитателей невольно занимает меня. Я не знакома ни с кем из соседей, но знаю о них много всякого-разного. Они, пожалуй, изрядно бы удивились, расскажи я, что они делали или говорили в такой-то час такого-то дня. Со мной по соседству живет много детей. Одни мне симпатичны, другие не нравятся, но каждый по-своему интересен.

Начну с младенцев. Их трое. Аристократический младенец. Беззаботный младенец. И несчастный младенец. У аристократического прекрасная, хорошо обставленная детская и хорошенькая мама, которая носит белые платья и чепцы с розовыми ленточками. Также имеется у него в наличии любящий молодой отец, совершенно уверенный, что ребенок его – самый замечательный в Бостоне. И еще у младенца этого есть заботливая дородная пожилая леди, которая приходится ему бабушкой. По крайней мере, именно так я полагаю, видя, как она маячит около «лапочки» с чашками и одеялами или пытается его развлечь шикарной матерчатой красной птицей. Малыш пухл, розовощек. Личико его мило, нрав весел. Он всегда улыбается и любит посылать всему миру воздушные поцелуи. Одевают его в прелестные платьица с множеством розовых ленточек, и мама так держит свое дорогое дитя на руках, чтобы ему все было видно и его все видели. Жизнь аристократического младенца легка и приятна, словно у лилии, цветущей под ласковыми лучами солнца.

Беззаботный младенец не так давно научился ходить, и, поднимая по утрам штору, я почти всегда вижу его у окна, поглощенного изучением природы. Идет ли дождь или ясно, он там, в своей желтой ночной рубашке. И столь улыбчив всегда и весел, что сразу ясно: в сердце его сосредоточено для личного пользования огромное количество света. Я впала в зависимость от наблюдения за ним; и если маленькое это солнце не освещает меня утром, весь день представляется мне чуть ущербным. Непохоже, чтобы домашние обращали на него много внимания. Он бегает сам по себе, самостоятельно себя развлекая. Иногда помогает горничной убирать постели в родительской спальне. Затем отправляется на прогулку в гостиную, где, к полному своему удовольствию, крутит яркие кисти на занавесках. А когда ему это наскучит, перемещается в кухню. Очень надеюсь, не кубарем по ступенькам, хотя и такое, смею предположить, его бы не сильно обескуражило. Занятые своими делами на кухне, женщины, носясь взад-вперед, постоянно его толкают. Кроме того, ближе к обеду ему там, определенно, становится жарковато. И он часто предпринимает полуденную прогулку во двор, где к его услугам и большому удовольствию бак с золой, бочка для сбора дождевой воды и два старых цветочных горшка, а еще –