Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Вскорости к этой более чем убогой трапезе присоединилась и мать семейства, истинная бретонка. Крепкая, веселая, аккуратная даже при том, что одежда ее была в заплатах, а руки загрубели и пострадали от тяжелой работы до столь сильной степени, какой мне прежде видеть не приходилось. Трудная жизнь сказалась и на прекрасных ее волосах. Было ей никак не больше тридцати лет, но из-под чепца ее выбивались седые пряди.

Едва эта женщина вошла в дом, полутемную комнату будто бы озарил свет. Всем присутствующим от нее достались приветливый взгляд и доброе слово, и мне стало ясно, от кого унаследовала такое сияние лучезарная наша Мари. Молочный договор был быстро достигнут, кивки и улыбки хозяев, ему сопутствующие, свидетельствовали, что те несколько франков, которые мы собирались платить им, для них чуть не целое состояние.

Ранним утром нас разбудила служанка по имени Франсуаза. Едва мы услышали от нее, что козье молоко прибыло, как раздался дробный стук по ступеням лестницы, и у нас в комнате появилась Наннетт, которая, встав возле моей кровати, посмотрела на меня светло-желтыми своими глазами так, будто привыкла созерцать по утрам женщин в ночных чепцах. Не успели мы позабавиться, как следом за козой вошла Мари, и перед нами развернулась сцена еще забавнее.

– Видите, – начала девочка, посмеиваясь и показывая нам небольшую красивую миску, которую принесла с собой. – Сейчас я вам докажу, дорогие мадемуазель, что молоко у вас будет совсем свежее, совершенно парное.

И, встав на колени, она мгновенно надоила полную миску, на что Наннетт, по-моему, даже не обратила внимания, поглощенная своей жвачкой и запахом свежих булочек на столе.

Теплая жидкость была действительно очень вкусной. Мы с удовольствием выпили каждая свою порцию.

– Это наша традиция, – сложа руки и горделиво глядя на нас, с важностью объявила Мари.

– А что же сама ты ела на завтрак? – поинтересовалась я, увидев, с каким вожделением косится она на аппетитные рогалики и несколько кусков шоколадки, оставшиеся у нас после вчерашнего обеда.

– Хлеб, щавелевый салат и воду, как обычно, мадемуазель, – с чувством собственного достоинства описала она нам свою скудную трапезу.

– А не хочешь ли угоститься теперь рогаликом и взять с собой шоколад, чтобы потом погрызть его в школе? Ты ведь устала, наверное, после такой дальней прогулки и снова проголодалась.

Мари слегка сконфузилась, но соблазн был слишком велик. И рогалик вскорости оказался у нее в руке, однако она даже не надкусила его.

– Мадемуазель не рассердится, если я отнесу его Бебе? Ей еще никогда не приходилось попробовать такой прекрасный белый хлеб. Как же он ей понравится!

Я высыпала содержимое блюда в ее корзину и туда же отправила шоколад, добавив яркую картинку для ее брата. Мари при виде неожиданно свалившихся на нее сокровищ молитвенно стиснула руки и порозовела от радости.

С тех пор она появлялась у нас каждое утро, и посещения старой Наннетт изрядно нас развлекали, а девочка внушала нам все больше симпатии, до того она была деятельной, жизнерадостной и благодарной.

Чуть погодя мы нашли замечательный способ дать ей работу. Нам не нравился мальчишка, который управлял нашим осликом, и хозяйка животного, сдавшись на наши уговоры, позволила вместо него править ослом Мари. Приступала девочка к своим новым обязанностям во второй половине дня, после уроков в школе, ей это нравилось, и нам тоже. Она как-то на удивление глубоко постигла душевную организацию ослов, что позволяло ей управлять нашим весьма своенравным индивидуумом без криков и битья, к которым прибегал несимпатичный мальчишка. Поездки стали нам доставлять огромное удовольствие. Мы, две взрослые женщины, сидели в забавной повозке, которую тащил ослик, словно сработанный из видавшего виды бревна, таким потрепанным и неказистым он выглядел. Длинные уши его на ветру развевались, копыта стучали, а Мари, устроившись на облучке с хлыстом в руках и весело с нами болтая, время от времени понукала его: «И-но, лентяй! Пошевеливайся!» И этого оказывалось достаточно, чтобы строптивый зверь, по кличке Андре, вновь припускался вперед.

Гидом Мари была тоже великолепным, к тому же знала от бабушки множество местных легенд, историй и сказок, которые мы с большим удовольствие слушали в ее изложении на очаровательном французском просторечии. Мы в таких случаях устраивались возле каких-нибудь древних развалин, Кейт рисовала, я слушала, записывая кое-какие из рассказов, а Мари, рассказывая, держала над нами большой зонтик, который прекрасно нас защищал от солнца.

Некоторые истории были прелестны или, по крайней мере, звучали так в устах нашей Мари. Выражение ее лица постоянно менялось от безмятежного до трагического, и она с крайним драматизмом жестикулировала. Романтическая история про Жиля Бретонского входила в число ее самых любимых. Этот самый Жиль Бретонский был деятельной натурой. Украл, например, свою юную жену, когда той было только двенадцать лет. Потом его посадили в темницу, но он выбрался на волю. Был отравлен, однако выжил. И наконец снова оказался в заточении, обреченный умирать от голода. Стоя возле окна и простирая руку сквозь прутья решетки, кричал он: «Хлеба! Ради всего святого, дайте хоть крошку хлеба!» Но никто не отваживался его накормить. Решилась на это лишь бедная крестьянка. Она принесла ему под покровом ночи половину черного каравая и потом полгода каждую ночь подкармливала его, обделяя ради этого пищей собственных детей. Когда же он, заболев, стоял уже на пороге смерти, она привела к окну его одиночной камеры священника, чтобы несчастный узник смог исповедаться.

– Какая она хорошая! Ах, какая хорошая эта бедная женщина. Как прекрасно про нее слушать, правда, мадемуазель? – воскликнула в заключение Мари, и в черных глазах ее стояли слезы, а губы дрожали.

Но еще больше любила она историю про крестьянскую девушку и ее бабушку.

– Видите ли, дорогие мадемуазель, случилось вот что. Шла большая война, бедные люди в наших местах вконец оголодали, богатые стали бояться, что бедняки начнут отнимать у них добро и жечь их дома, поэтому построили их в колонны и повели на расстрел в город Сен-Мало. Среди многих других несчастных оказалась одна юная девушка. Всего лишь пятнадцати лет, дорогие мои мадемуазель. Только вообразите, до чего юная, но какой же храброй она оказалась! Вместе с ней на расстрел погнали старую бабушку, которую девушка любила чуть не больше самого Господа. Бабушка была старая, шли они медленно.

И вот подходит к девушке офицер конвоя. Поглядел на нее, такую хорошенькую, отвел чуть в сторону и говорит: «Ты молоденькая и можешь бежать. Я спасу тебя.