Проклятие двенадцати сестер - Мэри Хаскелл

– Кто?..

Я помедлила, боясь, что могу сейчас совершить непоправимую ошибку, но всё-таки рискнула:

– Это Ревекка.

Михас заглянул за колонну, но, разумеется, никого не увидел.

– Прекрати озираться, ты меня выдашь!

– Ревекка…

Теперь Михас изучал колонну и оплетающие её лозы. У него перед носом сидела очень крупная цикада, которая решила передохнуть от музыки и сейчас, к счастью, не издавала душераздирающих звуков волынки.

– Ревекка, ты стала насекомым? – спросил Михас.

Я закатила глаза:

– Да, я проследила за княжнами до этого места, они меня поймали и превратили в цикаду.

– О нет! – Он схватился за горло.

Серьёзно?! Он поверил в эту чушь?! Я поспешила добавить:

– Не бойся, со мной всё будет хорошо. Я тревожусь за тебя. Как ты здесь оказался? Что произошло?

Михас наклонился, чтобы говорить тише, что, конечно, выглядело ещё более подозрительно.

– После… после того что случилось в травной, я должен был доказать, что… я знал, что должен проявить себя, – сказал он, и я зажала рот рукой, чтобы не заорать на него. – Я решил снять проклятие. Я пробрался в башню княжон, спрятался под кроватью и пошёл за ними… но они нашли меня. – Он закрыл глаза, его била крупная дрожь. – Скажи, Ревекка, ты ничего здесь не ела?

– Нет.

– И не ешь. Не ешь ничего здесь. Никогда. Как бы ты ни проголодалась. Еда связывает тебя с этим местом. Так мне сказали. Я поел – и теперь я здесь… навеки.

– Но княжны ели…

– Они тоже несвободны. Но у них договор с владыкой Драгосом: они могут приходить и уходить каждую ночь до тех пор, пока соглашаются раздумывать над его предложением о женитьбе. И до тех пор, пока могут танцевать.

Музыка остановилась, и очередную княжну с кровоточащими ногами повели к месту. Михас, как обычно в своём идиотском репертуаре, этого не заметил и продолжил:

– Я не знаю, он ли превратил тебя в жука или ты сама это сделала, но как бы то ни было, даже будучи насекомым, ты не должна есть… и пить тоже, да-да, никогда не пей ни вина, ни воды…

Владыка Драгос смотрел на Михаса с другого конца шатра. Я хотела сказать Михасу, чтобы он заткнулся, но в этот момент цикада улетела и Михас замолчал. Наверное, так даже лучше, чем если бы я одёргивала его. Он выпрямился, следя взглядом за цикадой, явно раздумывая, не пойти ли за ней, как вдруг наткнулся на пристальный взгляд владыки Драгоса.

Не сводя глаз с Михаса, владыка Драгос подошёл к следующей княжне и предложил ей выбрать: выйти замуж или танцевать. Разумеется, она решила танцевать.

Меня вдруг охватило отчаяние, и я, повернувшись спиной к яркому шатру, пошла по дорожке вниз, к берегу. Забравшись в лодку Лакриморы, я свернулась калачиком на носу и стала ждать.

Ждать пришлось недолго: вскоре на тропе показались княжны, каждую нёс на руках её гребец. Последним шёл владыка Драгос, держа в объятиях Лакримору. Он опустил её в лодку с какой-то странной нежностью, шепча на ухо извинения. Я разглядывала его и размышляла. Кем надо быть – не важно, демон ты, дракон или кто-то ещё, – чтобы извиняться перед женщиной, которая, танцуя с тобой, стёрла себе ноги в кровь? Почему просто не отпустить всех княжон, если ему так их жаль?

Иосиф, с кряхтением оттолкнувшись от берега, медленно грёб, держась позади остальных и не отрывая глаз от Лакриморы, как будто удивляясь, что она, с её точёной фигуркой, за сутки действительно могла стать вдвое тяжелее.

Когда мы наконец добрались до другого берега, я постаралась вылезти из лодки как можно тише и грациознее, но у меня ничего не получилось. Однако Иосиф ничего не заметил, а Лакримора ничего не сказала. На обратном пути я держалась от медленно хромающих через лес княжон на значительном расстоянии.

Что же будет, когда князь Василь узнает, что проклятие, лежащее на его дочерях, – на самом деле загадочная сделка со змием? Если я расскажу князю Василю и княгине о том, что творится в этом подземном мире, закончатся ли на этом все странности в замке? Смогут ли они что-то сделать: ведь у змия огромная власть.

Если освободить княжон от ига змия, то им больше не нужно будет травить людей, они смогут выходить в свет и заключать важные политические браки, которые принесут Сильвании мир и безопасность. И тогда они смогут подарить князю Василю наследников.

И разбудить спящих.

Я смотрела на растения в диковинном лесу и гадала, не хранит ли какое-нибудь из них секрет смертного сна. Мне ужасно хотелось сорвать образцы абсолютно всех трав и деревьев, просто на всякий случай, но страх остаться в заточении в подземном мире гнал меня вперёд.

И тут, конечно же, я подумала о Михасе. Бедный Михас: теперь я могу его пожалеть, я должна его пожалеть. Я не могу бросить его в этой тьме.

А тут ещё этот саксонский Иосиф. У него сварливый нрав, не поспоришь, но любой бы стал сварливым, если бы ему пришлось работать гребцом Лакриморы. Но если Иосиф – ключевое звено в венгерских интригах против Сильвании, не умерят ли они свой пыл, когда Иосиф вновь покажется в замке и расскажет, что проклятие существует на самом деле?

Я ещё сама этого не осознавала, но уже решила, что вернусь в подземный мир: нужно освободить Иосифа и Михаса и узнать, как положить конец проклятию.

В зимнем лесу я подошла поближе к княжнам. Они тихо жаловались на снег, из-за которого промерзали железные башмаки.

– Чудесно, чёрт побери! – ругалась Руксандра.

– Когда они согреются, будет ещё больнее, – сказала Виорика.

Я поморщилась: к сожалению, она права.

Я поднялась по лестнице вслед за княжной Лакриморой и спряталась в своём уголке у трубы, пока не откинули засов и княжны не отправились принимать ванну. Невидимая, я их опередила, нарезала в саду большие пучки алтея и, сунув шапку в карман передника, запыхавшись, прибежала с травами в купальню как раз в тот момент, когда Марджит уже собиралась отправлять княжон в горячую воду.

Я не сказала им ни слова и не смотрела на них – как и подобает скромной крестьянке, которой ничего не известно о секретах людей из высшего общества.

Глава 20

Зайдя на кухню чего-нибудь перекусить, я узнала, что князь и княгиня уехали на охоту в дальнее поместье и будут отсутствовать несколько дней. «Вот и ответ», – подумала я, жуя толстый ломоть хлеба. Мне даже