Лазоревый замок - Люси Мод Монтгомери

если кто-либо из них потрудился это заметить. У них даже хватало дерзости ходить за покупками в магазин дяди Бенджамина. Дважды дядя Бенджамин их проигнорировал. Разве Вэланси не принадлежит миру мёртвых? А Снейт никогда даже не существовал. Но на третий раз он назвал Барни негодяем, которого стоит повесить за то, что он увёл несчастную, слабовольную девушку от семьи и друзей.

Прямая бровь Барни поползла вверх.

– Я сделал её счастливой, – холодно заметил он, – а в своей семье она страдала. Вот и всё.

Дядя Бенджамин уставился на него. Ему никогда не приходило в голову, что женщин нужно или можно «делать счастливыми».

– Ты… ты щенок! – процедил он.

– Отчего же так банально? – дружелюбно осведомился Барни. – Кто угодно может назвать меня щенком. Почему не выдумать что-то достойное Стирлингов? К тому же я не щенок. Я в самом деле вполне зрелый пёс. Тридцати пяти лет, если вам угодно.

Дядя Бенджамин вовремя вспомнил, что Вэланси мертва, и отвернулся.

Вэланси была счастлива – целиком и полностью. Она словно поселилась в доме, полном жизни, и каждый день открывала новую, таинственную комнату. Её новый мир ничем не напоминал тот, что остался позади: здесь не было времени – его заполняла бессмертная молодость – и не существовало ни прошлого, ни будущего, одно только настоящее. И она поддалась его чарам.

В такую безусловную свободу до сих пор не верилось. Они могли делать, что вздумается. Никаких светских условностей [30]. Никаких традиций. Никаких родственников. С обеих сторон. «Мир, чу́дный мир, с любимыми вдали» [31], – как без тени стыда процитировал Барни.

Вэланси сходила домой и забрала подушки. А кузина Джорджиана подарила ей одно из своих знаменитых покрывал с самой искусной вышивкой.

– Для вашей комнаты для гостей, милая, – сказала она.

– Но у нас нет комнаты для гостей, – ответила Вэланси.

Кузина выглядела шокированной. Дом без комнаты для гостей казался ей ужасным.

– Но покрывало просто чудесное, – сказала Вэланси, целуя кузину, – и я так рада, что оно теперь у меня есть. Я застелю им нашу постель. Лоскутное покрывало Барни совсем истрепалось.

– Не представляю, как ты можешь довольствоваться жизнью на «отшибе», – вздохнула кузина Джорджиана. – Он же совершенно отрезан от мира.

– Довольствоваться! – рассмеялась Вэланси. Что толку пытаться объяснить? – Да, всё так, – согласилась она, – «отшиб» чудеснейшим образом совершенно отрезан от мира.

– Ты и правда счастлива, милая?

– Да, – заверила её Вэланси с радостным блеском в глазах.

– Брак – дело серьёзное, – вздохнула кузина Джорджиана.

– Если он длится долго, – согласилась Вэланси.

Кузина Джорджиана ничего не поняла. Но разволновалась так, что ночами не могла уснуть, думая, что же Вэланси имела в виду.

Вэланси души не чаяла в своем Лазоревом замке. Из всех трёх окон в гостиной открывался великолепный вид на прекрасный Миставис. Одно из окон – эркерное – Том Макмюррей, по словам Барни, забрал из маленькой, выставленной на продажу церкви на «отшибе». Оно выходило на запад, и когда его заливали закатные лучи, всё естество Вэланси склонялось в молитве, словно она находилась в великолепном соборе. В окно всегда заглядывала молодая луна, нижние ветви сосны покачивались у края и всю ночь виднелась мягкая, туманная гладь серебристого озера.

С противоположной стороны располагался каменный камин. Не жалкая газовая имитация, а настоящий очаг, в котором можно жечь настоящие поленья. На полу перед ним лежала большая медвежья шкура, а рядом примостился отвратительный диван из красного плюша времён Тома Макмюррея. Но серебристо-серые волчьи шкуры скрывали его неказистость, а подушки Вэланси придавали весёлый и уютный вид. В углу лениво тикали замечательные старинные напольные часы – лучший вид часов. Из тех, что не гонят минуты вперёд, но отсчитывают их со всей сознательностью. Это были самые забавные часы на свете. Широкие, грузные, с нарисованным на них круглым мужским лицом, у которого из носа торчат стрелки, а минуты окружают голову, точно нимб.

Здесь же стоял застеклённый шкаф с чучелами сов и головами оленей – тоже наследие Тома Макмюррея. Уютные стулья точно приглашали на них усесться. Приземистый табурет с подушкой принадлежал исключительно Банджо. Если кто-либо имел наглость занять его, Банджо сверлил нарушителя топазовыми, обведёнными чёрной полосой глазами до тех пор, пока тот не вставал. У Банджо была очаровательная привычка свешиваться через край табурета в попытках поймать свой хвост. И он приходил в ярость от их тщетности. Назло кусал хвост, когда всё-таки ловил его. Со злобой выл от боли. Барни и Вэланси смеялись над ним до упаду. Удачу они обожали. Обоим она казалась милой, они были ею почти что одержимы.

Часть стены занимали грубые самодельные полки, заполненные книгами, а между двумя боковыми окнами висело старинное зеркало с потускневшей позолотой и пухлыми купидонами, резвящимися на раме. Зеркало, считала Вэланси, было тем самым мифическим зеркалом, в которое однажды посмотрелась Венера и с тех пор оно отражало всех женщин красивыми. Вэланси казалось, что в нём она выглядит почти хорошенькой. Возможно, потому что она коротко подстриглась.

Это случилось до прихода моды на короткие стрижки и считалось неслыханной дикостью – если только вы не болели тифом. Когда об этом услышала миссис Фредерик, она оказалась в шаге от того, чтобы вычеркнуть имя Вэланси из семейной Библии. Барни состриг ей волосы по шею и обрезал короткую чёрную чёлку, спадающую на лоб. Это придало её маленькому угловатому личику выразительность и серьёзность, которых не было прежде. Вэланси перестал раздражать даже её нос. Глаза засияли, а бледная кожа приобрела кремовый оттенок. Старая семейная шутка стала правдой – Вэланси поправилась… по крайней мере, она больше не была такой худосочной. Возможно, её нельзя было назвать красавицей, но такая внешность подходила лесу как нельзя лучше – эльфийская… дразнящая… завораживающая. Сердце почти не тревожило её. Подступающий приступ обычно удавалось предотвратить с помощью лекарства, прописанного доктором Трентом. Единственный скверный приступ настиг её ночью, когда лекарство закончилось. И он был действительно скверным. Тогда Вэланси остро осознала, что смерть в самом деле готова наброситься на неё в любой момент.

Глава 29

Вэланси не трудилась и не пряла [32]. Работы в самом деле почти не было. Она готовила на керосиновой плите, тщательно и с упоением исполняя маленькие домашние ритуалы, а ели они на открытой веранде, почти нависавшей над озером. Перед ними простирался Миставис, похожий на старинную сказку. А напротив сидел Барни, улыбавшийся своей кривой, загадочной улыбкой.

– Старый Том знал, где селился! – восторженно говорил он.

Из всех приёмов