Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

Это были следы от ботинок со странной подошвой – широкой, гладкой. Они петляли среди елей, спускались в овраги, пересекали речки, а теперь ушли под бурелом. Тут когда-то горела тайга. Всё опало, осыпалось углями. Поверх гари вырос свежий лес, но корни новых деревьев держались слабо и при сильном урагане выворачивались наружу. Так собралась непролазная чаща. Её обвило ивняком, черёмухой. Валежины и выворотни преградили путь, сложились массивными крестами, шлагбаумами. Подлесок протянулся между ними витками колючей проволоки. В такую кутерьму даже медведь не сунется. Но странные следы ушли именно в бурелом и там затерялись. Очира вело любопытство. Ему не нравилось это место. Заросшая тайгой кальдера томила его дурным предчувствием, и неожиданная загадка для следопыта была удобной возможностью отвлечься.

– Смотри какая! – Слава, дождавшись брата, указал ему на птицу.

Небольшой упитанный рябчик носился возле кустов. Приближался к Славе, показывал светлую спинку, потом вдруг припадал к земле и как-то неловко, медленно ковылял в сторону.

– Рядом птенцы, – лениво промолвил Юра.

– Ну да, – согласился Слава, со свистом посмеиваясь в приплюснутый нос.

Рябчик выставлял пятнистые бока. Весь краповый, с серыми и коричневыми полосами, он и в траве терялся, а на гальке со мхом вовсе пропал бы. Только брови были широко и неестественно подведены красным.

– Актриса, – хохотнул Слава.

Рябчик всеми силами изображал подранка 42. Надеялся, что люди прельстятся лёгкой добычей и побегут за ним. Хотел увести от птенцов – минуту назад они беззаботно бегали по лужайке, пищали, а теперь попрятались по кустам.

Юра, заскучав, отошёл к пологому спуску. Он, как и отец, всё чаще поглядывал в чащобу, куда на разведку отправился Очир. Прошло уже четыре часа, а новостей от него не было.

Нагибины ждали на границе, отделявшей первое холмистое кольцо от густо заросшего дна кальдеры. Вчера днём, выйдя из пещеры, они заметили дым костра. Беглецы явно жгли сухие дрова, надеясь, что Нагибины их не заметят. Напрасно. Дымок слабый, почти прозрачный, но для зоркого глаза различимый за много километров.

Нужно было скорее нагнать Переваловых. Погоня начинала утомлять. Смерть двоюродных братьев, Тензина и Чагдара, не расстроила Юру, однако он понимал, что поймать беглецов теперь будет сложнее. К тому же неизвестно, куда подевался монгол со своей девчонкой. Очир заверил, что у водопада их следов нет. Да и адресованная Джамбулу надпись на берегу озера – свежая. Значит, монгол бродил где-то по тайге и в любой момент мог прийти со спины. При этом Слава ночью божился, что видел в зарослях силуэт монгола. Ему никто не поверил.

– В темноте от страха всякое покажется, – сказал тогда Фёдор Кузьмич. – И мать родную увидишь, и деда мёртвого разглядишь.

Юра согласился с отцом, однако почувствовал, что и тот озадачен происходящим. Нагибины верили, что беглецы выведут их напрямик к золоту. Поднимаясь по расщелине водопада, ждали последнего сражения. Готовились забрать всё, что принадлежало им по праву. А тут – ни пещеры, ни золота. Какая-то долина, в которую, кажется, и люди-то никогда толком не попадали.

Уйти просто так Нагибины не могли. Мать не поняла бы их. Нужно было смыть кровь. Поймать беглецов, выпытать всё, что им известно. Пусть даже не найти сокровищ, но отомстить и спокойно вернуться домой.

Юра сплюнул. Считал, что нужно было сразу пытать мальчишку. Схватить его мать. Припугнуть. Они бы всё рассказали. А эти игры разума ни к чему хорошему не привели. Ведь Фёдор Кузьмич знал про девчонку. Очир ему рассказал. О том, как она приходила в первый раз, когда разрéзала палатку. О том, как приходила второй и третий – что-то вынюхивала. Было очевидно, что монголка готовит побег. Один выстрел решил бы все вопросы. Но Фёдор Кузьмич сказал, что беглецов нужно отпустить.

– Они догадываются, что у золота решится их жизнь. Обещай им что хочешь – они не поверят. Слишком дорожат своей шкурой, будто она у них особенная. Значит, нарочно запутают и нас, и себя. Ведь мы многого не знаем. Но если их отпустить, они сделают всю работу. А мы будем только следить. И чуть что – вмешаемся.

– Они назад пойдут, домой, – сказал тогда Юра.

– Э, нет. Ты не прочувствовал Перевалова. Он не даст свернуть. От страха, от жадности, нам с тобой назло пойдёт искать своё золото. Столько денег своей газеты потратил, а вернётся без сенсации? Нет. И жену отдаст, и сына, только бы прославиться. Я таких насквозь вижу.

Юра не спорил. Верил отцу. Верил его чутью.

– Гляди какой. – Слава, оборвав мысли брата, поднял из кустов птенца.

Покрытый зеленоватым пухом, тот отчаянно пищал, ворочал крыльями.

Рябчик тем временем уже не притворялся раненым. Ошалело носился по краю поляны, крутился на месте, вытягивал шею – делал всё возможное, только бы привлечь внимание человека, обещая ему обед куда более сытный, чем из этого тощего цыплёнка.

– Положи! – гаркнул Юра.

– Хорошенький. – Слава погладил птенца по мягкой головке.

Из соседнего куста пискнул другой птенец – не утерпел и так выдал своё положение.

– Положи, говорят!

– Подожди. Красивый, правда?

Юра перехватил с плеча ружьё. Вскинул. Навёл на брата.

– Дурак, что ли? – опешил Слава.

– Положи где взял.

– Мозги лечить надо. – Слава, побледнев, бросил птенца на землю.

Тот, неловко растопырив крылышки, закрутился в воздухе. Упал. Оклемался и короткими кривыми перебежками, надрываясь от писка, устремился под куст.

– Вот так. Молодец. А теперь отойди. – Юра видел, что брат готов от досады раздавить птенца.

Слава молча отошёл.

– И не глупи. – Юра опустил ружьё.

Сейчас брат был ему неприятен. Со своей неизменной простоватостью, с этим обиженным полноватым лицом, с дурацкой чёлкой, которую он носил с первого класса. С вечными проблемами в семье, где жена не стеснялась на виду у соседей бить Славу кулаком в грудь, причитать о его прожорстве и затянувшейся бездетности.

– Может, объяснишь?.. – медленно выдавил Слава. На его щеках и шее проступили красные пятна.

Юра скривился. Хотел ответить грубо, но сдержался. Всё-таки это был его младший брат, и он его по-своему любил.

– Нельзя птенцов трогать. Для них твои руки – хуже лосиного зада. Ты их потрогал и передал им свой запах. Они к матери под крыло побегут, а она их – клювом в лоб. Потому что не признает. Убьёт или бросит помирать от голода.

– Это я и без тебя знаю. Можешь не рассказывать. Я о другом. С каких пор ты стал таким нежным, что рябчика жалко?

– Не жалко. Если надо, сам первый сверну ему шею. И