Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

Конечно же, десятилетие Н. С. Хрущева не было «излишне» либеральным. Именно на этот период выпали такие события общественно-литературной жизни, как травля Б. Пастернака за публикацию в 1957 году в Италии миланским издателем Дж. Фельтринелли романа «Доктор Живаго» и присуждение писателю Нобелевской премии (1958 г.); как изъятие органами госбезопасности романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» (1960 г.); как знаменитая «бульдозерная выставка» художников-авангардистов, раздавленная колесами трактора.

К концу хрущевского десятилетия все больше обострялись разногласия между молодым авангардистским искусством и политической властью. В 1963 году Хрущев посетил выставку модернистов и авангардистов в Манеже, назвал увиденное «пачкотней» и устроил авторам настоящий политический разнос. В. Аксенов и А. Вознесенский тогда же оказались «выволоченными на трибуну перед лицом всесоюзного актива и имея за спиной все Политбюро и Никиту, размахивавшего руками и угрожавшего»[107], пытались объяснить свои эстетические взгляды. К явлениям такого же рода можно отнести процессы над И. Бродским (1964 г.) и Синявским и Даниэлем (1966 г.). И все же неверно связывать оттепель с временем Хрущева, а застой – с временем Брежнева. Даже по перечисленным событиям видно, что время Хрущева вовсе не было мягким и либеральным, оно включало в себя две противопоставленные тенденции: с одной стороны, отказ от репрессий, начало массовой реабилитации невинно осужденных, возвращение в литературу писателей, имена которых были под запретом (С. Есенин, Б. Пильняк, М. Зощенко, А. Грин, И. Ильф и Е. Петров, Н. Заболоцкий, Д. Хармс и многие-многие другие), публикация произведений, изъятых ранее из литературного процесса («Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Конармия» И. Бабеля, «Зависть» Ю. Олеши и многие-многие другие); с другой стороны, разносы творческой интеллигенции, арест романа Гроссмана, травля Пастернака и другие явления, о которых мы только что говорили. В период брежневского правления последним судом над писателями стал процесс Синявского и Даниэля. В этом смысле период с 1964 по 1982 год стал даже более либеральным и мягким, чем время Хрущева, которое традиционно связывают с оттепелью. Логично говорить о том, что оттепель и застой – это не два периода, связанные соответственно с именами Хрущева и Брежнева, а две противоположные и существовавшие одновременно на протяжении второй половины века тенденции. Мало того, именно в «застойное» брежневское время получали свое разрешение противоречия, порожденные оттепелью.

На этот период приходится возникновение третьей волны русской эмиграции как литературного и политического явления. В сущности, третья эмиграция была порождена двойственностью оттепели, с одной стороны, открывшей возможности выхода из-под гнета как политического догмата, так и соцреалистического канона к новым эстетическим решениям, и модернистским, и реалистическим; с другой стороны, оттепель не создала условий для реализации этих возможностей. Писатели, стремившиеся реализовать собственный творческий потенциал, не укладывавшийся в официальное ложе политической и художественной идеологии, видели в эмиграции путь к свободе творчества. Мало того, часто это была вполне легальная эмиграция, поток которой был санкционирован на самом верху, в Политбюро. Это, впрочем, не отменяло того, что многие писатели были насильственно депортированы или же оказались за рубежом в результате хитроумной игры КГБ.

Условной вехой, с которой начинается история третьей волны русской эмиграции XX века, может стать 1966 год. Тогда обманным путем был выслан из СССР и лишен гражданства В. Я. Тарсис, писатель, одним из первых высказавший идеи русского диссидентства, развитые потом в 60–70-е годы. Наследие этого художника до сих пор не опубликовано в полном объеме, причиной чего, думается, является сложность его эстетики, художественных приемов, к которым он обращается. В философском романе-полилоге «Мои братья Карамазовы» писатель сводил за одной беседой Л. Толстого и Алешу Карамазова, Клима Самгина и Горького, Розанова и Шестова. Помимо политических новаций творчество Тарсиса характеризовало также ниспровержение устоявшихся исторических концепций. Роман «Русская Голгофа» (единственное произведение, где Тарсис, прошедший войну от первого до последнего дня – он был офицером, военным корреспондентом, – пишет о войне) отрицает традиционную историческую трактовку армии генерала Власова как армии предателей. Во Власове ему видится глубоко трагическая фигура человека, стремящегося в ситуации между молотом и наковальней найти некий третий путь: повернуть оружие не против России, но против Сталина, а в перспективе и против Гитлера.

Черты личности писателя отразились в его автобиографическом герое, проходящем через все десять томов эпопеи «Рискованная жизнь Валентина Алмазова». Это тоже романтик, подходящий к действительности с точки зрения своего идеала, мучительно переживающий одиночество и неприкаянность, но сознательно выбирающий этот путь, что обрекает его на неприятие современниками. Путь художника, говорящего правду, не устлан розами. Он чаще приводит идущего к терновому венцу, и все же это путь, избранный раз и навсегда. В первом томе своей эпопеи Тарсис так определил отношения со своим читателем: «Пеняйте на самих себя, если в моих страшных зеркалах вы увидите искаженные лица. Не я их исказил. Не я их привел на обрыв в нескольких шагах от хаоса. Я не могу их вернуть к истокам. Мои зеркала не видели их рождения. Только не вздумайте бороться с зеркалами – это борьба без шансов на успех».

Далекий от литературной общественности, от Союза писателей, Тарсис первым занял позицию открытого противостояния официальной идеологии и литературному и политическому руководству. На нем же была опробована методика депортации из страны. Получив приглашение из Лондона на чтение лекций по русской литературе, писатель неожиданно быстро смог оформить все документы. О лишении гражданства он узнал через десять дней из выпуска новостей, отдыхая после лекции в своем номере лондонской гостиницы.

У каждого из писателей третьей волны был свой путь на запад: в 1969 году в Англии остался А. Кузнецов, отправившийся туда в служебную командировку; в 1974 году аресту и последующей депортации подвергся А. Солженицын, который, как и В. Тарсис, не считал себя эмигрантом, то есть добровольно выехавшим: оба они категорически не хотели оставлять родину. Но подавляющее большинство писателей третьей волны выезжали все же по доброй воле, хотя мотивы отъезда были разные: страх преследования (В. Аксенов, Ю. Алешковский, Ф. Горенштейн, Г. Владимов, А. Львов), желание печататься, обрести читателя, реализовать творческий потенциал (И. Бродский, Саша Соколов, С. Довлатов, Ю. Гальперин).

История диссидентства имеет несколько значимых вех. Среди них – процессы И. Бродского (его судили за «тунеядство» в 1964 году) и Синявского (псевдоним Абрам Терц) с Даниэлем (псевдоним Николай Аржак) в 1966 году. Им уже было открыто предъявлено обвинение в инакомыслии, их судили за антисоветскую агитацию и пропаганду, инкриминировали им публикации их произведений на Западе – в первую очередь, повести Н. Аржака «Говорит Москва». Даниэля суд приговорил к пяти годам, Синявский получил семь лет и в 1973 году эмигрировал во Францию.

Своего рода кульминацией диссидентства стал бесцензурный литературный альманах Метрополь (1979 г.), получивший серьезный резонанс как в русских литературных кругах, так и за рубежом. Его организаторами и