Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

обстоятельства другого рода. Это было познание разных сторон национального бытия и национальной судьбы в исторических реалиях XX века. В эстетическом плане это было возвращение к реализму, постепенный уход от эстетического и идеологического канона социалистического реализма, как он сложился к началу пятидесятых годов; в плане когнитивном, познавательном – это было постепенное движение от сформировавшейся тогда же соцреалистической мифологии к постижению действительных и исторически значимых граней национального бытия.

«Каждая эпоха, – размышлял М. Бахтин, – имеет свой ценностный центр в идеологическом кругозоре, к которому сходятся все пути и устремления идеологического творчества. Именно этот ценностный центр становится основной темой или, точнее, основным комплексом тем литературы данной эпохи»[103]. Иначе говоря, «в каждую эпоху имеется свой круг предметов познания, свой круг познавательных интересов»[104]. Таких «идеологических центров», формирующих свой круг познавательных интересов, литература второй половины XX века знала несколько. Они сложились в своего рода литературные направления, каждое из которых было определено своим предметом, своей темой, ее углубленной проработкой, исследованием ее социально-исторического генезиса. Можно выделить несколько таких тем, ставших предметом глубинной литературной и общественной рефлексии.

Это судьба русской деревни, как она сложилась в исторических реалиях XX века; Великая Отечественная война; ГУЛАГ как национальная трагедия; личность современного мыслящего человека, погруженного в повседневность и одновременно стремящегося к обретению ориентации в историческом и культурном пространстве. Эти темы и составили основные направления 50–80-х годов: деревенская, военная, лагерная, городская проза. Все они развивались в русле реалистической эстетики, которая во второй половине века вновь обнаружила свою продуктивность.

Однако литературу этого периода не исчерпывает лишь развитие реалистических направлений. В шестидесятые годы начинают возникать маргинальные, поначалу нереалистические тенденции, ставшие впоследствии значительно более заметными и подготовившие эстетическую почву для экспансии постмодернизма в девяностые годы. Это было отступление от реализма, обращение к формам условной образности, к гротеску, к фантастическому сюжету, как в прозе Н. Аржака и А. Терца. Но не эстетические новации, а очевидная антисоветская тенденциозность сделали эти явления заметными и значимыми в литературном контексте шестидесятых годов. Это было своего рода предвосхищением сюрреалистической эстетики, представленной позднее именами Л. Петрушевской и Ю. Мамлеева. В этот же период создаются первые произведения русского постмодернизма: «Пушкинский дом» (1971 г.) А. Битова и «Москва-Петушки» (1970 г.) Вен. Ерофеева. В 70–80-е годы наиболее заметным представителем русского постмодернизма, уже в эмиграции, станет Саша Соколов, автор романов «Школа для дураков» (1973 г.), «Между собакой и волком» (1980 г.), «Палисандрия» (1985 г.).

И все же не взаимодействие между различными эстетическими системами определяло литературу этого периода, но ее проблематика, основные тематические узлы, созданные ею, а также политико-идеологические процессы, которые переживало общество с середины пятидесятых годов.

Смерть Сталина 5 марта 1953 года и последовавшая за ней внутригрупповая борьба за власть среди его приближенных, приведшая к аресту и расстрелу Л. П. Берии и утверждению Н. С. Хрущева в качестве партийного и государственного руководителя, привели к XX съезду КПСС, который квалифицировал некоторые политические явления сталинского правления как проявления культа личности И. В. Сталина. Эти политические события затронули все стороны общественной жизни, в том числе и литературу. В самом деле, литература последнего десятилетия (вторая половина сороковых – первая половина пятидесятых годов), пребывая в полном анабиозе, не дала, наверное, ни одного сколько-нибудь значимого явления, а все значительное из написанного тогда («Доктор Живаго» Б. Пастернака, произведения А. Солженицына, «Жизнь и судьба», «Все течет» В. Гроссмана) создавалось в стол, не могло быть опубликовано по политическим и идеологическим причинам. XX съезд (1956 г.) и знаменитый секретный доклад Н. С. Хрущева о культе личности И. В. Сталина и мерах по его преодолению стали поворотной вехой советской истории. С этого момента и начинается новый период историко-литературного развития.

Условной вехой, определяющей его начало, стал рассказ М. Шолохова «Судьба человека», опубликованный в двух номерах газеты «Правда» – последнем за 1956 и первом за 1957 год. Не столь важно, что Шолохов отошел в нем от исторической правды – из реалистической литературы (произведения А. Солженицына, В. Шаламова и др.) известно, что Андрей Соколов, главный герой рассказа, скорее всего из немецкого плена проследовал бы в советские лагеря. Сказать правду о ГУЛАГе было исторической и литературной миссией отнюдь не Шолохова, его рассказ решал другую задачу: в нем предлагалась новая для советской литературы концепция гуманизма и новая концепция героического. Это и делает рассказ Шолохова условной вехой, обозначающей начало нового периода литературного развития.

Андрей Соколов воплощает собой типический характер русского советского человека, жизнь которого целиком и без остатка связана с национальной жизнью: он участвует в довоенном строительстве, индустриализации, на войне отдает все силы победе и теряет самое дорогое, что у него было: жену и ребенка. Повествователь, встреча которого с Андреем Соколовым и мотивирует композицию произведения – рассказ в рассказе, – замечает в герое следы испепеленности трагическими событиями его судьбы: седина, глаза, словно присыпанные пеплом. Это человек, отдавший своей стране все, что имел. Но если он сделал все что мог, то почему ничего не получил взамен, почему он видится повествователю в ореоле скитальца, странника, пилигрима, идущего по своей стране в поисках работы, тепла и пристанища? Почему он нужен лишь Ванюшке, такому же сироте войны, как и он сам, – и больше никому? Таким образом, вопрос о безусловном долге человека обществу, стране, государству, народу, поставленный соцреализмом еще в тридцатые годы, подается Шолоховым в новом ракурсе: а вправе ли человек, целиком исполнивший свой долг, рассчитывать на ответную заботу, если не на материальное вознаграждение, то хотя бы на социальное внимание, на признание своих заслуг, на безусловное уважение?

Советская литература традиционно утверждала героическое на поле брани, в преображении мира, в противостоянии косным или враждебным историческим обстоятельствам (советский исторический роман), в сопротивлении внутренне сильной личности смертельной болезни («Как закалялась сталь» Н. Островского, «Дорога на Океан» Л. Леонова). У Шолохова новая концепция героического была воплощена в конкретно-исторических обстоятельствах, менее всего пригодных для героического деяния: в немецком концентрационном лагере. В кульминации рассказа, в противостоянии начальнику немецкого лагеря и другим немецким офицерам, Соколов утверждает свое превосходство, сохраняя в себе неколебимыми собственные нравственные ценности, оставаясь человеком в нечеловеческих условиях.

После публикации этого рассказа в главном политическом органе Советского Союза стало ясно, что литературная ситуация резко изменилась. Именно от этого момента протягивается нить к появлению в «Новом мире» (1962 г., № 11) рассказа «Один день Ивана Денисовича» А. И. Солженицына, открывшего тему ГУЛАГа, что было бы просто немыслимо несколькими годами раньше. Иными словами, рассказ М. Шолохова открывал период «Оттепели», как удачно определил его названием своей повести И. Эренбург. Этот литературный период, хронологически почти полностью совпавший с политической оттепелью, связан с редакционной политикой и литературной позицией журнала «Новый мир», возглавляемого А. Т. Твардовским.

Советские шестидесятые начались в 1956 году –