Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

Когда я выхожу из дому, то стараюсь передвигаться перебежками – из тени в тень, поглядывая на небо: нет ли там облаков из проклятых американских иголок? Так я пробираюсь крадучись под стеной дома, под навесом крыши, потом перебегаю под крышу гаража, оттуда – под тополь. Хотя, наверное, тополь не поможет: иглы его насквозь прошьют.

Я забегаю в сарай: здесь можно отдышаться – на крыше толстые доски в два ряда. Кудахчут куры, и индюки орут – может быть, они чувствуют поток этих иголок? Может, уже всех нас накрыло, всё пропало? Или курам эти иголки нипочём, потому что они опаснее всего для мозга, а у кур мелкие мозги, в них трудно попасть? Они глупые и так, поэтому им ничего не грозит.

Во двор вышел сосед в широких штанах и шляпе. Он что, разве не знает про иголки? Сказать ему, спасти? Или он их не боится, он герой, ему по заданию государства надо ехать управлять эвакуацией людей в шахты и он не покинет свой пост, даже если умрёт, пронзённый иголками? Шахтёрам хорошо под землёй: их там ничто не достанет. Надо весь город эвакуировать под землю и сидеть, не показывая носа. Но сколько же это может продолжаться, когда уже американцы перестанут измываться над нами?!

Солнце садится, и осторожно начинают выползать из дома люди. Может быть, им надоело бояться? Или эти иглы как-то связаны с солнцем и без него не так опасны? Может, это совсем не американские, а солнечные иголки: оно нам посылает страшные лучи, которые щекочут, колют и царапают мозги.

К вечеру всюду набирается тень, как вода в ванную напускается, – прохладная, спасительная тень. И уже наплевать на эти иголки. Все идут с работы весёлые, смеются, здороваются, перекликаются, болтают. Может, по радио передали, что дожди из иголок кончились, прошли? Или что это оказалась шутка? Или наши спутники их перемагнитили и иголки теперь полетят назад, к американцам? А я сижу в сарае и ничего не знаю… Надо выбежать на улицу и спросить прохожих: что там с иголками, чем кончилась тревога – они оказались неопасными? Или даже полезными для здоровья – они массируют мышцы и прочищают мозги.

Мы срочно подружимся с американцами, будем просить у них ещё иголок. Может, найдутся у нас общие враги – инопланетяне. Это они по радио передают всякую чушь и маячат везде, пугают людей своими тарелками. Но мы найдём на них управу – нашего снежного человека, он им покажет! Он защитит нашу цивилизацию – надо только обучить его культуре.

На улице жара, мысли спекаются, и неотличимыми становятся драка и любовь, припекаются друг к другу шахтёры и инопланетяне, сшиваются солнечными иголками куриные мозги и космические войны, индюки и американцы…

Пророки

В моих снах живут три старика.

Первый приходит перекладывать печь. У ног его лежат две кучки праха: жёлтая и серая. Не торопясь он перемешивает их в корыте, подливает воды и готовит раствор. Этим клейким тестом он обмазывает красные шершавые кирпичи и вставляет их в развороченное брюхо печи. Всё новые рёбра вставляет в неё морщинистый старик, и печь обрастает плотью, покрывается шкурой штукатурки.

На улице слепит солнце, мы сидим в тени на ступеньках и жадно смотрим, как старик месит своё тесто, как обмазывает кирпичи, как вкладывает их, пошевелив напоследок и пристукнув мастерком, в брюхо печи…

Гремит гром, ползёт туча. Старик говорит, что это едет на колеснице Илья-пророк. Мы удивляемся: никаких пророков мы не знаем, слыхом не слыхивали. Старик рассказывает, что молнии, как стрелы, мечет грозный Илья: он едет по ободу небес над тучами и бросает свои стрелы в тех, кто провинился перед Богом, – в грешников. А гром гремит, чтобы устрашить нерадивых и невежд. Старик много рассказывает, он всё время говорит, пока работает, а мы, как заворожённые, смотрим на его руки, что приготавливают тесто, обмазывают им кирпич, кладут в печь…

Растёт печь, в брюхе которой можно спокойно поместиться маленькому человеку. Растут в нашей душе уважение и почтение к старику, что строит печь, и к тому старику, что едет по ободу небес на огненной колеснице и мечет молнии, гремит громами.

* * *

Двор наш закрыт со всех сторон, защищён, как кожей, высоким забором, и, чтобы проникнуть в него, надо отворить высокую деревянную калитку из толстых морщинистых досок.

Старика с точильным станком опережает крик. Крик с улицы проникает через забор, перескакивает, не открывая калитки, – истошный, дикий, пронзительный крик:

– ТО-О-О-Ч-У-У НО-О-О-ЖИ-И!

От крика этого, в котором живут ножи острые, становится не по себе. Он застигает врасплох, словно гром среди ясного неба. Может быть, это тот самый Илья-пророк примчался на колеснице к нашему дому и сейчас начнёт наказывать нерадивых и невежд?

Отворяется калитка, и входит тощий старик, потёртый какой-то, мелкий, плюгавый и, кажется, очень злой. Он тащит на плече колесо и орёт так пронзительно и противно, что хочется уши заткнуть, зажать ладонями от этого всепроникающегo крика.

Но вот он ставит колесо посреди двора. Принимает от соседей ножи, ножницы, кусачки, шила, косы и серпы, разглядывает их, что-то бормочет себе под нос, раскручивает колесо, прикладывает к нему нож – и оно начинает бросаться яркими искрами, снопами пламени.

Это колесо от огненной колесницы! Мы отбегаем подальше, чтобы не угодили, не попали случайно на голые коленки мелкие молнии. А старик косит на нас глазом и подманивает:

– Подойди, не бойся…

Но мы не верим этому пророку, мы прячемся за спины взрослых, не отрывая от него заворожённых глаз: из камня и железа рождается огонь!

Однажды в полдень этот старик входит к нам во двор, где никого нет, только я один-одинёшенек. Старик движется ко мне, а я в ужасе пытаюсь бежать к крыльцу. Но у меня отнимаются ноги, и я ползу по траве, едва двигая руками, словно плыву в вязкой воде. Старик неотвратимо приближается, настигает меня. Я вползаю на крыльцо и чувствую, как он хватает меня за шиворот, за загривок, за затылок – за всё, что сзади, и вдавливает лицом в землю.

Тут он достаёт свои ножи – и я просыпаюсь…

Никого нет, только крик:

– ТО-О-О-Ч-У-У НО-О-О-ЖИ-И!

* * *

Третий старик живёт в ларьке, за прилавком. Он в большой чёрной шляпе, и когда мы с отцом